Мировые    достопримечательности 

Нас касается все, что нам интересно
Пользовательского поиска
НОВОСТИ
В данном разделе новостей нет.


Яндекс цитирования


Блог о Форексе и заработке в Интернете

Туризм и отдых: обмен впечатлениями об отдыхе и путешествиях, национальной кухне и традициях

Все о растениях: садовых и комнатных, лекарственных и декоративных

Туристу в дорогу

 


ХОТИТЕ ВЕРЬТЕ… ХОТИТЕ НЕТ…













Мировые литературные достопримечательности

 

Переводим классиков

 

THE MYSTERIOUS PORTRAIT

By Nikolai Vasilievich Gogol

Николай васильевич Гоголь

Портрет

Кукрыниксы

Иллюстрация к повести Н.В. Гоголя "Портрет". 1951 г.

 

 

THE MYSTERIOUS PORTRAIT

 

By Nikolai Vasilievich Gogol
trans. by Isabel F. Hapgood

 

PART I

 

Nowhere did so many people pause as before the little picture-shop in the Shtchukinui Dvor. This little shop contained, indeed, the most varied collection of curiosities. The pictures were chiefly oil-paintings covered with dark varnish, in frames of dingy yellow. Winter scenes with white trees; very red sunsets, like raging conflagrations, a Flemish boor, more like a turkey-cock in cuffs than a human being, were the prevailing subjects. To these must be added a few engravings, such as a portrait of Khozreff-Mirza in a sheepskin cap, and some generals with three-cornered hats and hooked noses. Moreover, the doors of such shops are usually festooned with bundles of those publications, printed on large sheets of bark, and then coloured by hand, which bear witness to the native talent of the Russian.

On one was the Tzarevna Miliktrisa Kirbitievna; on another the city of Jerusalem. There are usually but few purchasers of these productions, but gazers are many. Some truant lackey probably yawns in front of them, holding in his hand the dishes containing dinner from the cook-shop for his master, who will not get his soup very hot. Before them, too, will most likely be standing a soldier wrapped in his cloak, a dealer from the old-clothes mart, with a couple of penknives for sale, and a huckstress, with a basketful of shoes. Each expresses admiration in his own way. The muzhiks generally touch them with their fingers; the dealers gaze seriously at them; serving boys and apprentices laugh, and tease each other with the coloured caricatures; old lackeys in frieze cloaks look at them merely for the sake of yawning away their time somewhere; and the hucksters, young Russian women, halt by instinct to hear what people are gossiping about, and to see what they are looking at.

At the time our story opens, the young painter, Tchartkoff, paused involuntarily as he passed the shop. His old cloak and plain attire showed him to be a man who was devoted to his art with self-denying zeal, and who had no time to trouble himself about his clothes. He halted in front of the little shop, and at first enjoyed an inward laugh over the monstrosities in the shape of pictures.

At length he sank unconsciously into a reverie, and began to ponder as to what sort of people wanted these productions? It did not seem remarkable to him that the Russian populace should gaze with rapture upon "Eruslanoff Lazarevitch," on "The Glutton" and "The Carouser," on "Thoma and Erema." The delineations of these subjects were easily intelligible to the masses. But where were there purchases for those streaky, dirty oil-paintings? Who needed those Flemish boors, those red and blue landscapes, which put forth some claims to a higher stage of art, but which really expressed the depths of its degradation? They did not appear the works of a self-taught child. In that case, in spite of the caricature of drawing, a sharp distinction would have manifested itself. But here were visible only simple dullness, steady-going incapacity, which stood, through self-will, in the ranks of art, while its true place was among the lowest trades. The same colours, the same manner, the same practised hand, belonging rather to a manufacturing automaton than to a man!

He stood before the dirty pictures for some time, his thoughts at length wandering to other matters. Meanwhile the proprietor of the shop, a little grey man, in a frieze cloak, with a beard which had not been shaved since Sunday, had been urging him to buy for some time, naming prices, without even knowing what pleased him or what he wanted. "Here, I'll take a silver piece for these peasants and this little landscape. What painting! it fairly dazzles one; only just received from the factory; the varnish isn't dry yet. Or here is a winter scene—take the winter scene; fifteen rubles; the frame alone is worth it. What a winter scene!" Here the merchant gave a slight fillip to the canvas, as if to demonstrate all the merits of the winter scene. "Pray have them put up and sent to your house. Where do you live? Here, boy, give me some string!"

"Hold, not so fast!" said the painter, coming to himself, and perceiving that the brisk dealer was beginning in earnest to pack some pictures up. He was rather ashamed not to take anything after standing so long in front of the shop; so saying, "Here, stop! I will see if there is anything I want here!" he stooped and began to pick up from the floor, where they were thrown in a heap, some worn, dusty old paintings. There were old family portraits, whose descendants, probably could not be found on earth; with torn canvas and frames minus their gilding; in short, trash. But the painter began his search, thinking to himself, "Perhaps I may come across something." He had heard stories about pictures of the great masters having been found among the rubbish in cheap print-sellers' shops.

The dealer, perceiving what he was about, ceased his importunities, and took up his post again at the door, hailing the passers-by with, "Hither, friends, here are pictures; step in, step in; just received from the makers!" He shouted his fill, and generally in vain, had a long talk with a rag-merchant, standing opposite, at the door of his shop; and finally, recollecting that he had a customer in his shop, turned his back on the public and went inside. "Well, friend, have you chosen anything?" said he. But the painter had already been standing motionless for some time before a portrait in a large and originally magnificent frame, upon which, however, hardly a trace of gilding now remained.

It represented an old man, with a thin, bronzed face and high cheek-bones; the features seemingly depicted in a moment of convulsive agitation. He wore a flowing Asiatic costume. Dusty and defaced as the portrait was, Tchartkoff saw, when he had succeeded in removing the dirt from the face, traces of the work of a great artist. The portrait appeared to be unfinished, but the power of the handling was striking. The eyes were the most remarkable picture of all: it seemed as though the full power of the artist's brush had been lavished upon them. They fairly gazed out of the portrait, destroying its harmony with their strange liveliness. When he carried the portrait to the door, the eyes gleamed even more penetratingly. They produced nearly the same impression on the public. A woman standing behind him exclaimed, "He is looking, he is looking!" and jumped back. Tchartkoff experienced an unpleasant feeling, inexplicable even to himself, and placed the portrait on the floor.

"Well, will you take the portrait?" said the dealer.

"How much is it?" said the painter.

"Why chaffer over it? give me seventy-five kopeks."

"No."

"Well, how much will you give?"

"Twenty kopeks," said the painter, preparing to go.

"What a price! Why, you couldn't buy the frame for that! Perhaps you will decide to purchase to-morrow. Sir, sir, turn back! Add ten kopeks. Take it, take it! give me twenty kopeks. To tell the truth, you are my only customer to-day, and that's the only reason."

Thus Tchartkoff quite unexpectedly became the purchaser of the old portrait, and at the same time reflected, "Why have I bought it? What is it to me?" But there was nothing to be done. He pulled a twenty-kopek piece from his pocket, gave it to the merchant, took the portrait under his arm, and carried it home. On the way thither, he remembered that the twenty-kopek piece he had given for it was his last. His thoughts at once became gloomy. Vexation and careless indifference took possession of him at one and the same moment. The red light of sunset still lingered in one half the sky; the houses facing that way still gleamed with its warm light; and meanwhile the cold blue light of the moon grew brighter. Light, half-transparent shadows fell in bands upon the ground. The painter began by degrees to glance up at the sky, flushed with a transparent light; and at the same moment from his mouth fell the words, "What a delicate tone! What a nuisance! Deuce take it!" Re-adjusting the portrait, which kept slipping from under his arm, he quickened his pace.

Weary and bathed in perspiration, he dragged himself to Vasilievsky Ostroff. With difficulty and much panting he made his way up the stairs flooded with soap-suds, and adorned with the tracks of dogs and cats. To his knock there was no answer: there was no one at home. He leaned against the window, and disposed himself to wait patiently, until at last there resounded behind him the footsteps of a boy in a blue blouse, his servant, model, and colour-grinder. This boy was called Nikita, and spent all his time in the streets when his master was not at home. Nikita tried for a long time to get the key into the lock, which was quite invisible, by reason of the darkness.

Finally the door was opened. Tchartkoff entered his ante-room, which was intolerably cold, as painters' rooms always are, which fact, however, they do not notice. Without giving Nikita his coat, he went on into his studio, a large room, but low, fitted up with all sorts of artistic rubbish—plaster hands, canvases, sketches begun and discarded, and draperies thrown over chairs. Feeling very tired, he took off his cloak, placed the portrait abstractedly between two small canvasses, and threw himself on the narrow divan. Having stretched himself out, he finally called for a light.

"There are no candles," said Nikita.

"What, none?"

"And there were none last night," said Nikita. The artist recollected that, in fact, there had been no candles the previous evening, and became silent. He let Nikita take his coat off, and put on his old worn dressing-gown.

"There has been a gentleman here," said Nikita.

"Yes, he came for money, I know," said the painter, waving his hand.

"He was not alone," said Nikita.

"Who else was with him?"

"I don't know, some police officer or other."

"But why a police officer?"

"I don't know why, but he says because your rent is not paid."

"Well, what will come of it?"

"I don't know what will come of it: he said, 'If he won't pay, why, let him leave the rooms.' They are both coming again to-morrow."

"Let them come," said Tchartkoff, with indifference; and a gloomy mood took full possession of him.

Young Tchartkoff was an artist of talent, which promised great things: his work gave evidence of observation, thought, and a strong inclination to approach nearer to nature.

"Look here, my friend," his professor said to him more than once, "you have talent; it will be a shame if you waste it: but you are impatient; you have but to be attracted by anything, to fall in love with it, you become engrossed with it, and all else goes for nothing, and you won't even look at it. See to it that you do not become a fashionable artist. At present your colouring begins to assert itself too loudly; and your drawing is at times quite weak; you are already striving after the fashionable style, because it strikes the eye at once. Have a care! society already begins to have its attraction for you: I have seen you with a shiny hat, a foppish neckerchief.... It is seductive to paint fashionable little pictures and portraits for money; but talent is ruined, not developed, by that means. Be patient; think out every piece of work, discard your foppishness; let others amass money, your own will not fail you."

The professor was partly right. Our artist sometimes wanted to enjoy himself, to play the fop, in short, to give vent to his youthful impulses in some way or other; but he could control himself withal. At times he would forget everything, when he had once taken his brush in his hand, and could not tear himself from it except as from a delightful dream. His taste perceptibly developed. He did not as yet understand all the depths of Raphael, but he was attracted by Guido's broad and rapid handling, he paused before Titian's portraits, he delighted in the Flemish masters. The dark veil enshrouding the ancient pictures had not yet wholly passed away from before them; but he already saw something in them, though in private he did not agree with the professor that the secrets of the old masters are irremediably lost to us. It seemed to him that the nineteenth century had improved upon them considerably, that the delineation of nature was more clear, more vivid, more close. It sometimes vexed him when he saw how a strange artist, French or German, sometimes not even a painter by profession, but only a skilful dauber, produced, by the celerity of his brush and the vividness of his colouring, a universal commotion, and amassed in a twinkling a funded capital. This did not occur to him when fully occupied with his own work, for then he forgot food and drink and all the world. But when dire want arrived, when he had no money wherewith to buy brushes and colours, when his implacable landlord came ten times a day to demand the rent for his rooms, then did the luck of the wealthy artists recur to his hungry imagination; then did the thought which so often traverses Russian minds, to give up altogether, and go down hill, utterly to the bad, traverse his. And now he was almost in this frame of mind.

"Yes, it is all very well, to be patient, be patient!" he exclaimed, with vexation; "but there is an end to patience at last. Be patient! but what money have I to buy a dinner with to-morrow? No one will lend me any. If I did bring myself to sell all my pictures and sketches, they would not give me twenty kopeks for the whole of them. They are useful; I feel that not one of them has been undertaken in vain; I have learned something from each one. Yes, but of what use is it? Studies, sketches, all will be studies, trial-sketches to the end. And who will buy, not even knowing me by name? Who wants drawings from the antique, or the life class, or my unfinished love of a Psyche, or the interior of my room, or the portrait of Nikita, though it is better, to tell the truth, than the portraits by any of the fashionable artists? Why do I worry, and toil like a learner over the alphabet, when I might shine as brightly as the rest, and have money, too, like them?"

Thus speaking, the artist suddenly shuddered, and turned pale. A convulsively distorted face gazed at him, peeping forth from the surrounding canvas; two terrible eyes were fixed straight upon him; on the mouth was written a menacing command of silence. Alarmed, he tried to scream and summon Nikita, who already was snoring in the ante-room; but he suddenly paused and laughed. The sensation of fear died away in a moment; it was the portrait he had bought, and which he had quite forgotten. The light of the moon illuminating the chamber had fallen upon it, and lent it a strange likeness to life.

He began to examine it. He moistened a sponge with water, passed it over the picture several times, washed off nearly all the accumulated and incrusted dust and dirt, hung it on the wall before him, wondering yet more at the remarkable workmanship. The whole face had gained new life, and the eyes gazed at him so that he shuddered; and, springing back, he exclaimed in a voice of surprise: "It looks with human eyes!" Then suddenly there occurred to him a story he had heard long before from his professor, of a certain portrait by the renowned Leonardo da Vinci, upon which the great master laboured several years, and still regarded as incomplete, but which, according to Vasari, was nevertheless deemed by all the most complete and finished product of his art. The most finished thing about it was the eyes, which amazed his contemporaries; the very smallest, barely visible veins in them being reproduced on the canvas.

But in the portrait now before him there was something singular. It was no longer art; it even destroyed the harmony of the portrait; they were living, human eyes! It seemed as though they had been cut from a living man and inserted. Here was none of that high enjoyment which takes possession of the soul at the sight of an artist's production, no matter how terrible the subject he may have chosen.

Again he approached the portrait, in order to observe those wondrous eyes, and perceived, with terror, that they were gazing at him. This was no copy from Nature; it was life, the strange life which might have lighted up the face of a dead man, risen from the grave. Whether it was the effect of the moonlight, which brought with it fantastic thoughts, and transformed things into strange likenesses, opposed to those of matter-of-fact day, or from some other cause, but it suddenly became terrible to him, he knew not why, to sit alone in the room. He draw back from the portrait, turned aside, and tried not to look at it; but his eye involuntarily, of its own accord, kept glancing sideways towards it. Finally, he became afraid to walk about the room. It seemed as though some one were on the point of stepping up behind him; and every time he turned, he glanced timidly back. He had never been a coward; but his imagination and nerves were sensitive, and that evening he could not explain his involuntary fear. He seated himself in one corner, but even then it seemed to him that some one was peeping over his shoulder into his face. Even Nikita's snores, resounding from the ante-room, did not chase away his fear. At length he rose from the seat, without raising his eyes, went behind a screen, and lay down on his bed. Through the cracks of the screen he saw his room lit up by the moon, and the portrait hanging stiffly on the wall. The eyes were fixed upon him in a yet more terrible and significant manner, and it seemed as if they would not look at anything but himself. Overpowered with a feeling of oppression, he decided to rise from his bed, seized a sheet, and, approaching the portrait, covered it up completely.

Having done this, he lay done more at ease on his bed, and began to meditate upon the poverty and pitiful lot of the artist, and the thorny path lying before him in the world. But meanwhile his eye glanced involuntarily through the joint of the screen at the portrait muffled in the sheet. The light of the moon heightened the whiteness of the sheet, and it seemed to him as though those terrible eyes shone through the cloth. With terror he fixed his eyes more steadfastly on the spot, as if wishing to convince himself that it was all nonsense. But at length he saw—saw clearly; there was no longer a sheet—the portrait was quite uncovered, and was gazing beyond everything around it, straight at him; gazing as it seemed fairly into his heart. His heart grew cold. He watched anxiously; the old man moved, and suddenly, supporting himself on the frame with both arms, raised himself by his hands, and, putting forth both feet, leapt out of the frame. Through the crack of the screen, the empty frame alone was now visible. Footsteps resounded through the room, and approached nearer and nearer to the screen. The poor artist's heart began beating fast. He expected every moment, his breath failing for fear, that the old man would look round the screen at him. And lo! he did look from behind the screen, with the very same bronzed face, and with his big eyes roving about.

Tchartkoff tried to scream, and felt that his voice was gone; he tried to move; his limbs refused their office. With open mouth, and failing breath, he gazed at the tall phantom, draped in some kind of a flowing Asiatic robe, and waited for what it would do. The old man sat down almost on his very feet, and then pulled out something from among the folds of his wide garment. It was a purse. The old man untied it, took it by the end, and shook it. Heavy rolls of coin fell out with a dull thud upon the floor. Each was wrapped in blue paper, and on each was marked, "1000 ducats." The old man protruded his long, bony hand from his wide sleeves, and began to undo the rolls. The gold glittered. Great as was the artist's unreasoning fear, he concentrated all his attention upon the gold, gazing motionless, as it made its appearance in the bony hands, gleamed, rang lightly or dully, and was wrapped up again. Then he perceived one packet which had rolled farther than the rest, to the very leg of his bedstead, near his pillow. He grasped it almost convulsively, and glanced in fear at the old man to see whether he noticed it.

But the old man appeared very much occupied: he collected all his rolls, replaced them in the purse, and went outside the screen without looking at him. Tchartkoff's heart beat wildly as he heard the rustle of the retreating footsteps sounding through the room. He clasped the roll of coin more closely in his hand, quivering in every limb. Suddenly he heard the footsteps approaching the screen again. Apparently the old man had recollected that one roll was missing. Lo! again he looked round the screen at him. The artist in despair grasped the roll with all his strength, tried with all his power to make a movement, shrieked—and awoke.

He was bathed in a cold perspiration; his heart beat as hard as it was possible for it to beat; his chest was oppressed, as though his last breath was about to issue from it. "Was it a dream?" he said, seizing his head with both hands. But the terrible reality of the apparition did not resemble a dream. As he woke, he saw the old man step into the frame: the skirts of the flowing garment even fluttered, and his hand felt plainly that a moment before it had held something heavy. The moonlight lit up the room, bringing out from the dark corners here a canvas, there the model of a hand: a drapery thrown over a chair; trousers and dirty boots. Then he perceived that he was not lying in his bed, but standing upright in front of the portrait. How he had come there, he could not in the least comprehend. Still more surprised was he to find the portrait uncovered, and with actually no sheet over it. Motionless with terror, he gazed at it, and perceived that the living, human eyes were fastened upon him. A cold perspiration broke out upon his forehead. He wanted to move away, but felt that his feet had in some way become rooted to the earth. And he felt that this was not a dream. The old man's features moved, and his lips began to project towards him, as though he wanted to suck him in. With a yell of despair he jumped back—and awoke.

"Was it a dream?" With his heart throbbing to bursting, he felt about him with both hands. Yes, he was lying in bed, and in precisely the position in which he had fallen asleep. Before him stood the screen. The moonlight flooded the room. Through the crack of the screen, the portrait was visible, covered with the sheet, as it should be, just as he had covered it. And so that, too, was a dream? But his clenched fist still felt as though something had been held in it. The throbbing of his heart was violent, almost terrible; the weight upon his breast intolerable. He fixed his eyes upon the crack, and stared steadfastly at the sheet. And lo! he saw plainly the sheet begin to open, as though hands were pushing from underneath, and trying to throw it off. "Lord God, what is it!" he shrieked, crossing himself in despair—and awoke.

And was this, too, a dream? He sprang from his bed, half-mad, and could not comprehend what had happened to him. Was it the oppression of a nightmare, the raving of fever, or an actual apparition? Striving to calm, as far as possible, his mental tumult, and stay the wildly rushing blood, which beat with straining pulses in every vein, he went to the window and opened it. The cool breeze revived him. The moonlight lay on the roofs and the white walls of the houses, though small clouds passed frequently across the sky. All was still: from time to time there struck the ear the distant rumble of a carriage. He put his head out of the window, and gazed for some time. Already the signs of approaching dawn were spreading over the sky. At last he felt drowsy, shut to the window, stepped back, lay down in bed, and quickly fell, like one exhausted, into a deep sleep.

He awoke late, and with the disagreeable feeling of a man who has been half-suffocated with coal-gas: his head ached painfully. The room was dim: an unpleasant moisture pervaded the air, and penetrated the cracks of his windows. Dissatisfied and depressed as a wet cock, he seated himself on his dilapidated divan, not knowing what to do, what to set about, and at length remembered the whole of his dream. As he recalled it, the dream presented itself to his mind as so oppressively real that he even began to wonder whether it were a dream, whether there were not something more here, whether it were not really an apparition. Removing the sheet, he looked at the terrible portrait by the light of day. The eyes were really striking in their liveliness, but he found nothing particularly terrible about them, though an indescribably unpleasant feeling lingered in his mind. Nevertheless, he could not quite convince himself that it was a dream. It struck him that there must have been some terrible fragment of reality in the vision. It seemed as though there were something in the old man's very glance and expression which said that he had been with him that night: his hand still felt the weight which had so recently lain in it as if some one had but just snatched it from him. It seemed to him that, if he had only grasped the roll more firmly, it would have remained in his hand, even after his awakening.

"My God, if I only had a portion of that money!" he said, breathing heavily; and in his fancy, all the rolls of coin, with their fascinating inscription, "1000 ducats," began to pour out of the purse. The rolls opened, the gold glittered, and was wrapped up again; and he sat motionless, with his eyes fixed on the empty air, as if he were incapable of tearing himself from such a sight, like a child who sits before a plate of sweets, and beholds, with watering mouth, other people devouring them.

At last there came a knock on the door, which recalled him unpleasantly to himself. The landlord entered with the constable of the district, whose presence is even more disagreeable to poor people than is the presence of a beggar to the rich. The landlord of the little house in which Tchartkoff lived resembled the other individuals who own houses anywhere in the Vasilievsky Ostroff, on the St. Petersburg side, or in the distant regions of Kolomna—individuals whose character is as difficult to define as the colour of a threadbare surtout. In his youth he had been a captain and a braggart, a master in the art of flogging, skilful, foppish, and stupid; but in his old age he combined all these various qualities into a kind of dim indefiniteness. He was a widower, already on the retired list, no longer boasted, nor was dandified, nor quarrelled, but only cared to drink tea and talk all sorts of nonsense over it. He walked about his room, and arranged the ends of the tallow candles; called punctually at the end of each month upon his lodgers for money; went out into the street, with the key in his hand, to look at the roof of his house, and sometimes chased the porter out of his den, where he had hidden himself to sleep. In short, he was a man on the retired list, who, after the turmoils and wildness of his life, had only his old-fashioned habits left.

"Please to see for yourself, Varukh Kusmitch," said the landlord, turning to the officer, and throwing out his hands, "this man does not pay his rent, he does not pay."

"How can I when I have no money? Wait, and I will pay."

"I can't wait, my good fellow," said the landlord angrily, making a gesture with the key which he held in his hand. "Lieutenant-Colonel Potogonkin has lived with me seven years, seven years already; Anna Petrovna Buchmisteroff rents the coach-house and stable, with the exception of two stalls, and has three household servants: that is the kind of lodgers I have. I say to you frankly, that this is not an establishment where people do not pay their rent. Pay your money at once, please, or else clear out."

"Yes, if you rented the rooms, please to pay," said the constable, with a slight shake of the head, as he laid his finger on one of the buttons of his uniform.

"Well, what am I to pay with? that's the question. I haven't a groschen just at present."

"In that case, satisfy the claims of Ivan Ivanovitch with the fruits of your profession," said the officer: "perhaps he will consent to take pictures."

"No, thank you, my good fellow, no pictures. Pictures of holy subjects, such as one could hang upon the walls, would be well enough; or some general with a star, or Prince Kutusoff's portrait. But this fellow has painted that muzhik, that muzhik in his blouse, his servant who grinds his colours! The idea of painting his portrait, the hog! I'll thrash him well: he took all the nails out of my bolts, the scoundrel! Just see what subjects! Here he has drawn his room. It would have been well enough had he taken a clean, well-furnished room; but he has gone and drawn this one, with all the dirt and rubbish he has collected. Just see how he has defaced my room! Look for yourself. Yes, and my lodgers have been with me seven years, the lieutenant-colonel, Anna Petrovna Buchmisteroff. No, I tell you, there is no worse lodger than a painter: he lives like a pig—God have mercy!"

The poor artist had to listen patiently to all this. Meanwhile the officer had occupied himself with examining the pictures and studies, and showed that his mind was more advanced than the landlord's, and that he was not insensible to artistic impressions.

"Heh!" said he, tapping one canvas, on which was depicted a naked woman, "this subject is—lively. But why so much black under her nose? did she take snuff?"

"Shadow," answered Tchartkoff gruffly, without looking at him.

"But it might have been put in some other place: it is too conspicuous under the nose," observed the officer. "And whose likeness is this?" he continued, approaching the old man's portrait. "It is too terrible. Was he really so dreadful? Ah! why, he actually looks at one! What a thunder-cloud! From whom did you paint it?"

"Ah! it is from a—" said Tchartkoff, but did not finish his sentence: he heard a crack. It seems that the officer had pressed too hard on the frame of the portrait, thanks to the weight of his constable's hands. The small boards at the side caved in, one fell on the floor, and with it fell, with a heavy crash, a roll of blue paper. The inscription caught Tchartkoff's eye—"1000 ducats." Like a madman, he sprang to pick it up, grasped the roll, and gripped it convulsively in his hand, which sank with the weight.

"Wasn't there a sound of money?" inquired the officer, hearing the noise of something falling on the floor, and not catching sight of it, owing to the rapidity with which Tchartkoff had hastened to pick it up.

"What business is it of yours what is in my room?"

"It's my business because you ought to pay your rent to the landlord at once; because you have money, and won't pay, that's why it's my business."

"Well, I will pay him to-day."

"Well, and why wouldn't you pay before, instead of giving trouble to your landlord, and bothering the police to boot?"

"Because I did not want to touch this money. I will pay him in full this evening, and leave the rooms to-morrow. I will not stay with such a landlord."

"Well, Ivan Ivanovitch, he will pay you," said the constable, turning to the landlord. "But in case you are not satisfied in every respect this evening, then you must excuse me, Mr. Painter." So saying, he put on his three-cornered hat, and went into the ante-room, followed by the landlord hanging his head, and apparently engaged in meditation.

"Thank God, Satan has carried them off!" said Tchartkoff, as he heard the outer door of the ante-room close. He looked out into the ante-room, sent Nikita off on some errand, in order to be quite alone, fastened the door behind him, and, returning to his room, began with wildly beating heart to undo the roll.

In it were ducats, all new, and bright as fire. Almost beside himself, he sat down beside the pile of gold, still asking himself, "Is not this all a dream?" There were just a thousand in the roll, the exterior of which was precisely like what he had seen in his dream. He turned them over, and looked at them for some minutes. His imagination recalled up all the tales he had heard of hidden hoards, cabinets with secret drawers, left by ancestors for their spendthrift descendants, with firm belief in the extravagance of their life. He pondered this: "Did not some grandfather, in the present instance, leave a gift for his grandchild, shut up in the frame of a family portrait?" Filled with romantic fancies, he began to think whether this had not some secret connection with his fate? whether the existence of the portrait was not bound up with his own, and whether his acquisition of it was not due to a kind of predestination?

He began to examine the frame with curiosity. On one side a cavity was hollowed out, but concealed so skilfully and neatly by a little board, that, if the massive hand of the constable had not effected a breach, the ducats might have remained hidden to the end of time. On examining the portrait, he marvelled again at the exquisite workmanship, the extraordinary treatment of the eyes. They no longer appeared terrible to him; but, nevertheless, each time he looked at them a disagreeable feeling involuntarily lingered in his mind.

"No," he said to himself, "no matter whose grandfather you were, I'll put a glass over you, and get you a gilt frame." Then he laid his hand on the golden pile before him, and his heart beat faster at the touch. "What shall I do with them?" he said, fixing his eyes on them. "Now I am independent for at least three years: I can shut myself up in my room and work. I have money for colours now; for food and lodging—no one will annoy and disturb me now. I will buy myself a first-class lay figure, I will order a plaster torso, and some model feet, I will have a Venus. I will buy engravings of the best pictures. And if I work three years to satisfy myself, without haste or with the idea of selling, I shall surpass all, and may become a distinguished artist."

Thus he spoke in solitude, with his good judgment prompting him; but louder and more distinct sounded another voice within him. As he glanced once more at the gold, it was not thus that his twenty-two years and fiery youth reasoned. Now everything was within his power on which he had hitherto gazed with envious eyes, had viewed from afar with longing. How his heart beat when he thought of it! To wear a fashionable coat, to feast after long abstinence, to hire handsome apartments, to go at once to the theatre, to the confectioner's, to... other places; and seizing his money, he was in the street in a moment.

First of all he went to the tailor, was clothed anew from head to foot, and began to look at himself like a child. He purchased perfumes and pomades; hired the first elegant suite of apartments with mirrors and plateglass windows which he came across in the Nevsky Prospect, without haggling about the price; bought, on the impulse of the moment, a costly eye-glass; bought, also on the impulse, a number of neckties of every description, many more than he needed; had his hair curled at the hairdresser's; rode through the city twice without any object whatever; ate an immense quantity of sweetmeats at the confectioner's; and went to the French Restaurant, of which he had heard rumours as indistinct as though they had concerned the Empire of China. There he dined, casting proud glances at the other visitors, and continually arranging his curls in the glass. There he drank a bottle of champagne, which had been known to him hitherto only by hearsay. The wine rather affected his head; and he emerged into the street, lively, pugnacious, and ready to raise the Devil, according to the Russian expression. He strutted along the pavement, levelling his eye-glass at everybody. On the bridge he caught sight of his former professor, and slipped past him neatly, as if he did not see him, so that the astounded professor stood stock-still on the bridge for a long time, with a face suggestive of a note of interrogation.

All his goods and chattels, everything he owned, easels, canvas, pictures, were transported that same evening to his elegant quarters. He arranged the best of them in conspicuous places, threw the worst into a corner, and promenaded up and down the handsome rooms, glancing constantly in the mirrors. An unconquerable desire to take the bull by the horns, and show himself to the world at once, had arisen in his mind. He already heard the shouts, "Tchartkoff! Tchartkoff! Tchartkoff paints! What talent Tchartkoff has!" He paced the room in a state of rapture.

The next day he took ten ducats, and went to the editor of a popular journal asking his charitable assistance. He was joyfully received by the journalist, who called him on the spot, "Most respected sir," squeezed both his hands, and made minute inquiries as to his name, birthplace, residence. The next day there appeared in the journal, below a notice of some newly invented tallow candles, an article with the following heading:—

"TCHARTKOFF'S IMMENSE TALENT

"We hasten to delight the cultivated inhabitants of the capital with a discovery which we may call splendid in every respect. All are agreed that there are among us many very handsome faces, but hitherto there has been no means of committing them to canvas for transmission to posterity. This want has now been supplied: an artist has been found who unites in himself all desirable qualities. The beauty can now feel assured that she will be depicted with all the grace of her charms, airy, fascinating, butterfly-like, flitting among the flowers of spring. The stately father of a family can see himself surrounded by his family. Merchant, warrior, citizen, statesman—hasten one and all, wherever you may be. The artist's magnificent establishment (Nevsky Prospect, such and such a number) is hung with portraits from his brush, worthy of Van Dyck or Titian. We do not know which to admire most, their truth and likeness to the originals, or the wonderful brilliancy and freshness of the colouring. Hail to you, artist! you have drawn a lucky number in the lottery. Long live Andrei Petrovitch!" (The journalist evidently liked familiarity.) "Glorify yourself and us. We know how to prize you. Universal popularity, and with it wealth, will be your meed, though some of our brother journalists may rise against you."

The artist read this article with secret satisfaction; his face beamed. He was mentioned in print; it was a novelty to him: he read the lines over several times. The comparison with Van Dyck and Titian flattered him extremely. The praise, "Long live Andrei Petrovitch," also pleased him greatly: to be spoken of by his Christian name and patronymic in print was an honour hitherto totally unknown to him. He began to pace the chamber briskly, now he sat down in an armchair, now he sprang up, and seated himself on the sofa, planning each moment how he would receive visitors, male and female; he went to his canvas and made a rapid sweep of the brush, endeavouring to impart a graceful movement to his hand.

The next day, the bell at his door rang. He hastened to open it. A lady entered, accompanied by a girl of eighteen, her daughter, and followed by a lackey in a furred livery-coat.

"You are the painter Tchartkoff?"

The artist bowed.

"A great deal is written about you: your portraits, it is said, are the height of perfection." So saying, the lady raised her glass to her eyes and glanced rapidly over the walls, upon which nothing was hanging. "But where are your portraits?"

"They have been taken away" replied the artist, somewhat confusedly: "I have but just moved into these apartments; so they are still on the road, they have not arrived."

"You have been in Italy?" asked the lady, levelling her glass at him, as she found nothing else to point it at.

"No, I have not been there; but I wish to go, and I have deferred it for a while. Here is an arm-chair, madame: you are fatigued?"

"Thank you: I have been sitting a long time in the carriage. Ah, at last I behold your work!" said the lady, running to the opposite wall, and bringing her glass to bear upon his studies, sketches, views and portraits which were standing there on the floor. "It is charming. Lise! Lise, come here. Rooms in the style of Teniers. Do you see? Disorder, disorder, a table with a bust upon it, a hand, a palette; dust, see how the dust is painted! It is charming. And here on this canvas is a woman washing her face. What a pretty face! Ah! a little muzhik! So you do not devote yourself exclusively to portraits?"

"Oh! that is mere rubbish. I was trying experiments, studies."

"Tell me your opinion of the portrait painters of the present day. Is it not true that there are none now like Titian? There is not that strength of colour, that—that—What a pity that I cannot express myself in Russian." The lady was fond of paintings, and had gone through all the galleries in Italy with her eye-glass. "But Monsieur Nohl—ah, how well he paints! what remarkable work! I think his faces have been more expression than Titian's. You do not know Monsieur Nohl?"

"Who is Nohl?" inquired the artist.

"Monsieur Nohl. Ah, what talent! He painted her portrait when she was only twelve years old. You must certainly come to see us. Lise, you shall show him your album. You know, we came expressly that you might begin her portrait immediately."

"What? I am ready this very moment." And in a trice he pulled forward an easel with a canvas already prepared, grasped his palette, and fixed his eyes on the daughter's pretty little face. If he had been acquainted with human nature, he might have read in it the dawning of a childish passion for balls, the dawning of sorrow and misery at the length of time before dinner and after dinner, the heavy traces of uninterested application to various arts, insisted upon by her mother for the elevation of her mind. But the artist saw only the tender little face, a seductive subject for his brush, the body almost as transparent as porcelain, the delicate white neck, and the aristocratically slender form. And he prepared beforehand to triumph, to display the delicacy of his brush, which had hitherto had to deal only with the harsh features of coarse models, and severe antiques and copies of classic masters. He already saw in fancy how this delicate little face would turn out.

"Do you know," said the lady with a positively touching expression of countenance, "I should like her to be painted simply attired, and seated among green shadows, like meadows, with a flock or a grove in the distance, so that it could not be seen that she goes to balls or fashionable entertainments. Our balls, I must confess, murder the intellect, deaden all remnants of feeling. Simplicity! would there were more simplicity!" Alas, it was stamped on the faces of mother and daughter that they had so overdanced themselves at balls that they had become almost wax figures.

Tchartkoff set to work, posed his model, reflected a bit, fixed upon the idea, waved his brush in the air, settling the points mentally, and then began and finished the sketching in within an hour. Satisfied with it, he began to paint. The task fascinated him; he forgot everything, forgot the very existence of the aristocratic ladies, began even to display some artistic tricks, uttering various odd sounds and humming to himself now and then as artists do when immersed heart and soul in their work. Without the slightest ceremony, he made the sitter lift her head, which finally began to express utter weariness.

"Enough for the first time," said the lady.

"A little more," said the artist, forgetting himself.

"No, it is time to stop. Lise, three o'clock!" said the lady, taking out a tiny watch which hung by a gold chain from her girdle. "How late it is!"

"Only a minute," said Tchartkoff innocently, with the pleading voice of a child.

But the lady appeared to be not at all inclined to yield to his artistic demands on this occasion; she promised, however, to sit longer the next time.

"It is vexatious, all the same," thought Tchartkoff to himself: "I had just got my hand in;" and he remembered no one had interrupted him or stopped him when he was at work in his studio on Vasilievsky Ostroff. Nikita sat motionless in one place. You might even paint him as long as you pleased; he even went to sleep in the attitude prescribed him. Feeling dissatisfied, he laid his brush and palette on a chair, and paused in irritation before the picture.

The woman of the world's compliments awoke him from his reverie. He flew to the door to show them out: on the stairs he received an invitation to dine with them the following week, and returned with a cheerful face to his apartments. The aristocratic lady had completely charmed him. Up to that time he had looked upon such beings as unapproachable, born solely to ride in magnificent carriages, with liveried footmen and stylish coachmen, and to cast indifferent glances on the poor man travelling on foot in a cheap cloak. And now, all of a sudden, one of these very beings had entered his room; he was painting her portrait, was invited to dinner at an aristocratic house. An unusual feeling of pleasure took possession of him: he was completely intoxicated, and rewarded himself with a splendid dinner, an evening at the theatre, and a drive through the city in a carriage, without any necessity whatever.

But meanwhile his ordinary work did not fall in with his mood at all. He did nothing but wait for the moment when the bell should ring. At last the aristocratic lady arrived with her pale daughter. He seated them, drew forward the canvas with skill, and some efforts of fashionable airs, and began to paint. The sunny day and bright light aided him not a little: he saw in his dainty sitter much which, caught and committed to canvas, would give great value to the portrait. He perceived that he might accomplish something good if he could reproduce, with accuracy, all that nature then offered to his eyes. His heart began to beat faster as he felt that he was expressing something which others had not even seen as yet. His work engrossed him completely: he was wholly taken up with it, and again forgot the aristocratic origin of the sitter. With heaving breast he saw the delicate features and the almost transparent body of the fair maiden grow beneath his hand. He had caught every shade, the slight sallowness, the almost imperceptible blue tinge under the eyes—and was already preparing to put in the tiny mole on the brow, when he suddenly heard the mother's voice behind him.

"Ah! why do you paint that? it is not necessary: and you have made it here, in several places, rather yellow; and here, quite so, like dark spots."

The artist undertook to explain that the spots and yellow tinge would turn out well, that they brought out the delicate and pleasing tones of the face. He was informed that they did not bring out tones, and would not turn out well at all. It was explained to him that just to-day Lise did not feel quite well; that she never was sallow, and that her face was distinguished for its fresh colouring.

Sadly he began to erase what his brush had put upon the canvas. Many a nearly imperceptible feature disappeared, and with it vanished too a portion of the resemblance. He began indifferently to impart to the picture that commonplace colouring which can be painted mechanically, and which lends to a face, even when taken from nature, the sort of cold ideality observable on school programmes. But the lady was satisfied when the objectionable tone was quite banished. She merely expressed surprise that the work lasted so long, and added that she had heard that he finished a portrait completely in two sittings. The artist could not think of any answer to this. The ladies rose, and prepared to depart. He laid aside his brush, escorted them to the door, and then stood disconsolate for a long while in one spot before the portrait.

He gazed stupidly at it; and meanwhile there floated before his mind's eye those delicate features, those shades, and airy tints which he had copied, and which his brush had annihilated. Engrossed with them, he put the portrait on one side and hunted up a head of Psyche which he had some time before thrown on canvas in a sketchy manner. It was a pretty little face, well painted, but entirely ideal, and having cold, regular features not lit up by life. For lack of occupation, he now began to tone it up, imparting to it all he had taken note of in his aristocratic sitter. Those features, shadows, tints, which he had noted, made their appearance here in the purified form in which they appear when the painter, after closely observing nature, subordinates himself to her, and produces a creation equal to her own.

Psyche began to live: and the scarcely dawning thought began, little by little, to clothe itself in a visible form. The type of face of the fashionable young lady was unconsciously transferred to Psyche, yet nevertheless she had an expression of her own which gave the picture claims to be considered in truth an original creation. Tchartkoff gave himself up entirely to his work. For several days he was engrossed by it alone, and the ladies surprised him at it on their arrival. He had not time to remove the picture from the easel. Both ladies uttered a cry of amazement, and clasped their hands.

"Lise, Lise! Ah, how like! Superb, superb! What a happy thought, too, to drape her in a Greek costume! Ah, what a surprise!"

The artist could not see his way to disabuse the ladies of their error. Shamefacedly, with drooping head, he murmured, "This is Psyche."

"In the character of Psyche? Charming!" said the mother, smiling, upon which the daughter smiled too. "Confess, Lise, it pleases you to be painted in the character of Psyche better than any other way? What a sweet idea! But what treatment! It is Correggio himself. I must say that, although I had read and heard about you, I did not know you had so much talent. You positively must paint me too." Evidently the lady wanted to be portrayed as some kind of Psyche too.

"What am I to do with them?" thought the artist. "If they will have it so, why, let Psyche pass for what they choose:" and added aloud, "Pray sit a little: I will touch it up here and there."

"Ah! I am afraid you will... it is such a capital likeness now!"

But the artist understood that the difficulty was with respect to the sallowness, and so he reassured them by saying that he only wished to give more brilliancy and expression to the eyes. In truth, he was ashamed, and wanted to impart a little more likeness to the original, lest any one should accuse him of actual barefaced flattery. And the features of the pale young girl at length appeared more closely in Psyche's countenance.

"Enough," said the mother, beginning to fear that the likeness might become too decided. The artist was remunerated in every way, with smiles, money, compliments, cordial pressures of the hand, invitations to dinner: in short, he received a thousand flattering rewards.

The portrait created a furore in the city. The lady exhibited it to her friends, and all admired the skill with which the artist had preserved the likeness, and at the same time conferred more beauty on the original. The last remark, of course, was prompted by a slight tinge of envy. The artist was suddenly overwhelmed with work. It seemed as if the whole city wanted to be painted by him. The door-bell rang incessantly. From one point of view, this might be considered advantageous, as presenting to him endless practice in variety and number of faces. But, unfortunately, they were all people who were hard to get along with, either busy, hurried people, or else belonging to the fashionable world, and consequently more occupied than any one else, and therefore impatient to the last degree. In all quarters, the demand was merely that the likeness should be good and quickly executed. The artist perceived that it was a simple impossibility to finish his work; that it was necessary to exchange power of treatment for lightness and rapidity, to catch only the general expression, and not waste labour on delicate details.

Moreover, nearly all of his sitters made stipulations on various points. The ladies required that mind and character should be represented in their portraits; that all angles should be rounded, all unevenness smoothed away, and even removed entirely if possible; in short, that their faces should be such as to cause every one to stare at them with admiration, if not fall in love with them outright. When they sat to him, they sometimes assumed expressions which greatly amazed the artist; one tried to express melancholy; another, meditation; a third wanted to make her mouth appear small on any terms, and puckered it up to such an extent that it finally looked like a spot about as big as a pinhead. And in spite of all this, they demanded of him good likenesses and unconstrained naturalness. The men were no better: one insisted on being painted with an energetic, muscular turn to his head; another, with upturned, inspired eyes; a lieutenant of the guard demanded that Mars should be visible in his eyes; an official in the civil service drew himself up to his full height in order to have his uprightness expressed in his face, and that his hand might rest on a book bearing the words in plain characters, "He always stood up for the right."

At first such demands threw the artist into a cold perspiration. Finally he acquired the knack of it, and never troubled himself at all about it. He understood at a word how each wanted himself portrayed. If a man wanted Mars in his face, he put in Mars: he gave a Byronic turn and attitude to those who aimed at Byron. If the ladies wanted to be Corinne, Undine, or Aspasia, he agreed with great readiness, and threw in a sufficient measure of good looks from his own imagination, which does no harm, and for the sake of which an artist is even forgiven a lack of resemblance. He soon began to wonder himself at the rapidity and dash of his brush. And of course those who sat to him were in ecstasies, and proclaimed him a genius.

Tchartkoff became a fashionable artist in every sense of the word. He began to dine out, to escort ladies to picture galleries, to dress foppishly, and to assert audibly that an artist should belong to society, that he must uphold his profession, that artists mostly dress like showmakers, do not know how to behave themselves, do not maintain the highest tone, and are lacking in all polish. At home, in his studio, he carried cleanliness and spotlessness to the last extreme, set up two superb footmen, took fashionable pupils, dressed several times a day, curled his hair, practised various manners of receiving his callers, and busied himself in adorning his person in every conceivable way, in order to produce a pleasing impression on the ladies. In short, it would soon have been impossible for any one to have recognised in him the modest artist who had formerly toiled unknown in his miserable quarters in the Vasilievsky Ostroff.

He now expressed himself decidedly concerning artists and art; declared that too much credit had been given to the old masters; that even Raphael did not always paint well, and that fame attached to many of his works simply by force of tradition: that Michael Angelo was a braggart because he could boast only a knowledge of anatomy; that there was no grace about him, and that real brilliancy and power of treatment and colouring were to be looked for in the present century. And there, naturally, the question touched him personally. "I do not understand," said he, "how others toil and work with difficulty: a man who labours for months over a picture is a dauber, and no artist in my opinion; I don't believe he has any talent: genius works boldly, rapidly. Here is this portrait which I painted in two days, this head in one day, this in a few hours, this in little more than an hour. No, I confess I do not recognise as art that which adds line to line; that is a handicraft, not art." In this manner did he lecture his visitors; and the visitors admired the strength and boldness of his works, uttered exclamations on hearing how fast they had been produced, and said to each other, "This is talent, real talent! see how he speaks, how his eyes gleam! There is something really extraordinary in his face!"

It flattered the artist to hear such reports about himself. When printed praise appeared in the papers, he rejoiced like a child, although this praise was purchased with his money. He carried the printed slips about with him everywhere, and showed them to friends and acquaintances as if by accident. His fame increased, his works and orders multiplied. Already the same portraits over and over again wearied him, by the same attitudes and turns, which he had learned by heart. He painted them now without any great interest in his work, brushing in some sort of a head, and giving them to his pupil's to finish. At first he had sought to devise a new attitude each time. Now this had grown wearisome to him. His brain was tired with planning and thinking. It was out of his power; his fashionable life bore him far away from labour and thought. His work grew cold and colourless; and he betook himself with indifference to the reproduction of monotonous, well-worn forms. The eternally spick-and-span uniforms, and the so-to-speak buttoned-up faces of the government officials, soldiers, and statesmen, did not offer a wide field for his brush: it forgot how to render superb draperies and powerful emotion and passion. Of grouping, dramatic effect and its lofty connections, there was nothing. In face of him was only a uniform, a corsage, a dress-coat, and before which the artist feels cold and all imagination vanishes. Even his own peculiar merits were no longer visible in his works, yet they continued to enjoy renown; although genuine connoisseurs and artists merely shrugged their shoulders when they saw his latest productions. But some who had known Tchartkoff in his earlier days could not understand how the talent of which he had given such clear indications in the outset could so have vanished; and strove in vain to divine by what means genius could be extinguished in a man just when he had attained to the full development of his powers.

But the intoxicated artist did not hear these criticisms. He began to attain to the age of dignity, both in mind and years: to grow stout, and increase visibly in flesh. He often read in the papers such phrases as, "Our most respected Andrei Petrovitch; our worthy Andrei Petrovitch." He began to receive offers of distinguished posts in the service, invitations to examinations and committees. He began, as is usually the case in maturer years, to advocate Raphael and the old masters, not because he had become thoroughly convinced of their transcendent merits, but in order to snub the younger artists. His life was already approaching the period when everything which suggests impulse contracts within a man; when a powerful chord appeals more feebly to the spirit; when the touch of beauty no longer converts virgin strength into fire and flame, but when all the burnt-out sentiments become more vulnerable to the sound of gold, hearken more attentively to its seductive music, and little by little permit themselves to be completely lulled to sleep by it. Fame can give no pleasure to him who has stolen it, not won it; so all his feelings and impulses turned towards wealth. Gold was his passion, his ideal, his fear, his delight, his aim. The bundles of bank-notes increased in his coffers; and, like all to whose lot falls this fearful gift, he began to grow inaccessible to every sentiment except the love of gold. But something occurred which gave him a powerful shock, and disturbed the whole tenor of his life.

One day he found upon his table a note, in which the Academy of Painting begged him, as a worthy member of its body, to come and give his opinion upon a new work which had been sent from Italy by a Russian artist who was perfecting himself there. The painter was one of his former comrades, who had been possessed with a passion for art from his earliest years, had given himself up to it with his whole soul, estranged himself from his friends and relatives, and had hastened to that wonderful Rome, at whose very name the artist's heart beats wildly and hotly. There he buried himself in his work from which he permitted nothing to entice him. He visited the galleries unweariedly, he stood for hours at a time before the works of the great masters, seizing and studying their marvellous methods. He never finished anything without revising his impressions several times before these great teachers, and reading in their works silent but eloquent counsels. He gave each impartially his due, appropriating from all only that which was most beautiful, and finally became the pupil of the divine Raphael alone, as a great poet, after reading many works, at last made Homer's "Iliad" his only breviary, having discovered that it contains all one wants, and that there is nothing which is not expressed in it in perfection. And so he brought away from his school the grand conception of creation, the mighty beauty of thought, the high charm of that heavenly brush.

When Tchartkoff entered the room, he found a crowd of visitors already collected before the picture. The most profound silence, such as rarely settles upon a throng of critics, reigned over all. He hastened to assume the significant expression of a connoisseur, and approached the picture; but, O God! what did he behold!

Pure, faultless, beautiful as a bride, stood the picture before him. The critics regarded this new hitherto unknown work with a feeling of involuntary wonder. All seemed united in it: the art of Raphael, reflected in the lofty grace of the grouping; the art of Correggio, breathing from the finished perfection of the workmanship. But more striking than all else was the evident creative power in the artist's mind. The very minutest object in the picture revealed it; he had caught that melting roundness of outline which is visible in nature only to the artist creator, and which comes out as angles with a copyist. It was plainly visible how the artist, having imbibed it all from the external world, had first stored it in his mind, and then drawn it thence, as from a spiritual source, into one harmonious, triumphant song. And it was evident, even to the uninitiated, how vast a gulf there was fixed between creation and a mere copy from nature. Involuntary tears stood ready to fall in the eyes of those who surrounded the picture. It seemed as though all joined in a silent hymn to the divine work.

Motionless, with open mouth, Tchartkoff stood before the picture. At length, when by degrees the visitors and critics began to murmur and comment upon the merits of the work, and turning to him, begged him to express an opinion, he came to himself once more. He tried to assume an indifferent, everyday expression; strove to utter some such commonplace remark as; "Yes, to tell the truth, it is impossible to deny the artist's talent; there is something in it;" but the speech died upon his lips, tears and sobs burst forth uncontrollably, and he rushed from the room like one beside himself.

In a moment he stood in his magnificent studio. All his being, all his life, had been aroused in one instant, as if youth had returned to him, as if the dying sparks of his talent had blazed forth afresh. The bandage suddenly fell from his eyes. Heavens! to think of having mercilessly wasted the best years of his youth, of having extinguished, trodden out perhaps, that spark of fire which, cherished in his breast, might perhaps have been developed into magnificence and beauty, and have extorted too, its meed of tears and admiration! It seemed as though those impulses which he had known in other days re-awoke suddenly in his soul.

He seized a brush and approached his canvas. One thought possessed him wholly, one desire consumed him; he strove to depict a fallen angel. This idea was most in harmony with his frame of mind. The perspiration started out upon his face with his efforts; but, alas! his figures, attitudes, groups, thoughts, arranged themselves stiffly, disconnectedly. His hand and his imagination had been too long confined to one groove; and the fruitless effort to escape from the bonds and fetters which he had imposed upon himself, showed itself in irregularities and errors. He had despised the long, wearisome ladder to knowledge, and the first fundamental law of the future great man, hard work. He gave vent to his vexation. He ordered all his later productions to be taken out of his studio, all the fashionable, lifeless pictures, all the portraits of hussars, ladies, and councillors of state.

He shut himself up alone in his room, would order no food, and devoted himself entirely to his work. He sat toiling like a scholar. But how pitifully wretched was all which proceeded from his hand! He was stopped at every step by his ignorance of the very first principles: simple ignorance of the mechanical part of his art chilled all inspiration and formed an impassable barrier to his imagination. His brush returned involuntarily to hackneyed forms: hands folded themselves in a set attitude; heads dared not make any unusual turn; the very garments turned out commonplace, and would not drape themselves to any unaccustomed posture of the body. And he felt and saw this all himself.

"But had I really any talent?" he said at length: "did not I deceive myself?" Uttering these words, he turned to the early works which he had painted so purely, so unselfishly, in former days, in his wretched cabin yonder in lonely Vasilievsky Ostroff. He began attentively to examine them all; and all the misery of his former life came back to him. "Yes," he cried despairingly, "I had talent: the signs and traces of it are everywhere visible—"

He paused suddenly, and shivered all over. His eyes encountered other eyes fixed immovably upon him. It was that remarkable portrait which he had bought in the Shtchukinui Dvor. All this time it had been covered up, concealed by other pictures, and had utterly gone out of his mind. Now, as if by design, when all the fashionable portraits and paintings had been removed from the studio, it looked forth, together with the productions of his early youth. As he recalled all the strange events connected with it; as he remembered that this singular portrait had been, in a manner, the cause of his errors; that the hoard of money which he had obtained in such peculiar fashion had given birth in his mind to all the wild caprices which had destroyed his talent—madness was on the point of taking possession of him. At once he ordered the hateful portrait to be removed.

But his mental excitement was not thereby diminished. His whole being was shaken to its foundation; and he suffered that fearful torture which is sometimes exhibited when a feeble talent strives to display itself on a scale too great for it and cannot do so. A horrible envy took possession of him—an envy which bordered on madness. The gall flew to his heart when he beheld a work which bore the stamp of talent. He gnashed his teeth, and devoured it with the glare of a basilisk. He conceived the most devilish plan which ever entered into the mind of man, and he hastened with the strength of madness to carry it into execution. He began to purchase the best that art produced of every kind. Having bought a picture at a great price, he transported it to his room, flung himself upon it with the ferocity of a tiger, cut it, tore it, chopped it into bits, and stamped upon it with a grin of delight.

The vast wealth he had amassed enabled him to gratify this devilish desire. He opened his bags of gold and unlocked his coffers. No monster of ignorance ever destroyed so many superb productions of art as did this raging avenger. At any auction where he made his appearance, every one despaired at once of obtaining any work of art. It seemed as if an angry heaven had sent this fearful scourge into the world expressly to destroy all harmony. Scorn of the world was expressed in his countenance. His tongue uttered nothing save biting and censorious words. He swooped down like a harpy into the street: and his acquaintances, catching sight of him in the distance, sought to turn aside and avoid a meeting with him, saying that it poisoned all the rest of the day.

Fortunately for the world and art, such a life could not last long: his passions were too overpowering for his feeble strength. Attacks of madness began to recur more frequently, and ended at last in the most frightful illness. A violent fever, combined with galloping consumption, seized upon him with such violence, that in three days there remained only a shadow of his former self. To this was added indications of hopeless insanity. Sometimes several men were unable to hold him. The long-forgotten, living eyes of the portrait began to torment him, and then his madness became dreadful. All the people who surrounded his bed seemed to him horrible portraits. The portrait doubled and quadrupled itself; all the walls seemed hung with portraits, which fastened their living eyes upon him; portraits glared at him from the ceiling, from the floor; the room widened and lengthened endlessly, in order to make room for more of the motionless eyes. The doctor who had undertaken to attend him, having learned something of his strange history, strove with all his might to fathom the secret connection between the visions of his fancy and the occurrences of his life, but without the slightest success. The sick man understood nothing, felt nothing, save his own tortures, and gave utterance only to frightful yells and unintelligible gibberish. At last his life ended in a final attack of unutterable suffering. Nothing could be found of all his great wealth; but when they beheld the mutilated fragments of grand works of art, the value of which exceeded a million, they understood the terrible use which had been made of it.

 

Николай Гоголь

 

Портрет



Часть I

Нигде не останавливалось столько народа, как перед картинною лавочкою на Щукином дворе. Эта лавочка представляла, точно, самое разнородное собрание диковинок: картины большею частью были писаны масляными красками, покрыты темно-зеленым лаком, в темно-желтых мишурных рамах. Зима с белыми деревьями, совершенно красный вечер, похожий на зарево пожара, фламандский мужик с трубкою и выломанною рукою, похожий более на индейского петуха в манжетах, нежели на человека, — вот их обыкновенные сюжеты. К этому нужно присовокупить несколько гравированных изображений: портрет Хозрева-Мирзы в бараньей шапке, портреты каких-то генералов в треугольных шляпах, с кривыми носами. Сверх того, двери такой лавочки обыкновенно бывают увешаны связками произведений, отпечатанных лубками на больших листах, которые свидетельствуют самородное дарованье русского человека. На одном была царевна Миликтриса Кирбитьевна, на другом город Иерусалим, по домам и церквам которого без церемонии прокатилась красная краска, захватившая часть земли и двух молящихся русских мужиков в рукавицах. Покупателей этих произведений обыкновенно немного, но зато зрителей — куча. Какой-нибудь забулдыга лакей уже, верно, зевает перед ними, держа в руке судки с обедом из трактира для своего барина, который, без сомнения, будет хлебать суп не слишком горячий. Перед ним уже, верно, стоит в шинели солдат, этот кавалер толкучего рынка, продающий два перочинные ножика; торговка-охтенка с коробкою, наполненною башмаками. Всякий восхищается по-своему: мужики обыкновенно тыкают пальцами; кавалеры рассматривают серьезно; лакеи-мальчики и мальчишки-мастеровые смеются и дразнят друг друга нарисованными карикатурами; старые лакеи во фризовых шинелях смотрят потому только, чтобы где-нибудь позевать; а торговки, молодые русские бабы, спешат по инстинкту, чтобы послушать, о чем калякает народ, и посмотреть, на что он смотрит.

В это время невольно остановился перед лавкою проходивший мимо молодой художник Чартков. Старая шинель и нещегольское платье показывали в нем того человека, который с самоотвержением предан был своему труду и не имел времени заботиться о своем наряде, всегда имеющем таинственную привлекательность для молодости. Он остановился перед лавкою и сперва внутренно смеялся над этими уродливыми картинами. Наконец овладело им невольное размышление: он стал думать о том, кому бы нужны были эти произведения. Что русский народ заглядывается на Ерусланов Лазаревичей, на объедал и обпивал, на Фому и Ерему, это не казалось ему удивительным: изображенные предметы были очень доступны и понятны народу; но где покупатели этих пестрых, грязных масляных малеваний? кому нужны эти фламандские мужики, эти красные и голубые пейзажи, которые показывают какое-то притязание на несколько уже высший шаг искусства, но в котором выразилось все глубокое его унижение? Это, казалось, не были вовсе труды ребенка-самоучки. Иначе в них бы, при всей бесчувственной карикатурности целого, вырывался острый порыв. Но здесь было видно просто тупоумие, бессильная, дряхлая бездарность, которая самоуправно стала в ряды искусств, тогда как ей место было среди низких ремесл, бездарность, которая была верна, однако ж, своему призванию и внесла в самое искусство свое ремесло. Те же краски, та же манера, та же набившаяся, приобыкшая рука, принадлежавшая скорее грубо сделанному автомату, нежели человеку!.. Долго стоял он пред этими грязными картинами, уже наконец не думая вовсе о них, а между тем хозяин лавки, серенький человечек во фризовой шинели, с бородой, не бритой с самого воскресенья, толковал ему уже давно, торговался и условливался в цене, еще не узнав, что ему понравилось и что нужно.

— Вот за этих мужичков и за ландшафтик возьму беленькую. Живопись-то какая! Просто глаз прошибет; только что получены с биржи; еще лак не высох. Или вот зима, возьмите зиму! Пятнадцать рублей! Одна рамка чего стоит. Вон она какая зима! — Тут купец дал легкого щелчка в полотно, вероятно чтобы показать всю доброту зимы. — Прикажете связать их вместе и снести за вами? Где изволите жить? Эй, малый, подай веревочку.

— Постой, брат, не так скоро, — сказал очнувшийся художник, видя, что уж проворный купец принялся не в шутку их связывать вместе. Ему сделалось несколько совестно не взять ничего, застоявшись так долго в лавке, и он сказал:

— А вот постой, я посмотрю, нет ли для меня чего-нибудь здесь, — и, наклонившись, стал доставать с полу наваленные громоздко, истертые, запыленные старые малеванья, не пользовавшиеся, как видно, никаким почетом. Тут были старинные фамильные портреты, которых потомков, может быть, и на свете нельзя было отыскать, совершенно неизвестные изображения с прорванным холстом, рамки, лишенные позолоты, — словом, всякий ветхий сор. Но художник принялся рассматривать, думая втайне: «Авось что-нибудь и отыщется». Он слышал не раз рассказы о том, как иногда у лубочных продавцов были отыскиваемы в сору картины великих мастеров.

Хозяин, увидев, куда полез он, оставил свою суетливость и, принявши обыкновенное положение и надлежащий вес, поместился сызнова у дверей, зазывая прохожих и указывая им одной рукой на лавку: «Сюда, батюшка, вот картины! зайдите, зайдите; с биржи получены». Уже накричался он вдоволь и большею частью бесплодно, наговорился досыта с лоскутным продавцом, стоявшим насупротив его также у дверей своей лавочки, и, наконец вспомнив, что у него в лавке есть покупатель, поворотил народу спину и отправился вовнутрь ее. «Что, батюшка, выбрали что-нибудь?» Но художник уже стоял несколько времени неподвижно перед одним портретом в больших, когда-то великолепных рамах, но на которых чуть блестели теперь следы позолоты.

Это был старик с лицом бронзового цвета, скулистым, чахлым; черты лица, казалось, были схвачены в минуту судорожного движенья и отзывались не северною силою. Пламенный полдень был запечатлен в них. Он был драпирован в широкий азиатский костюм. Как ни был поврежден и запылен портрет, но когда удалось ему счистить с лица пыль, он увидел следы работы высокого художника. Портрет, казалось, был не кончен; но сила кисти была разительна. Необыкновеннее всего были глаза: казалось, в них употребил всю силу кисти и все старательное тщание свое художник. Они просто глядели, глядели даже из самого портрета, как будто разрушая его гармонию своею странною живостью. Когда поднес он портрет к дверям, еще сильнее глядели глаза. Впечатление почти то же произвели они и в народе. Женщина, остановившаяся позади его, вскрикнула: «Глядит, глядит», — и попятилась назад. Какое-то неприятное, непонятное самому себе чувство почувствовал он и поставил портрет на землю.

— А что ж, возьмите портрет! — сказал хозяин.

— А сколько? — сказал художник.

— Да что за него дорожиться? три четвертачка давайте!

— Нет.

— Ну, да что ж дадите?

— Двугривенный, — сказал художник, готовясь идти.

— Эк цену какую завернули! да за двугривенный одной рамки не купишь. Видно, завтра собираетесь купить? Господин, господин, воротитесь! гривенничек хоть прикиньте. Возьмите, возьмите, давайте двугривенный. Право, для почину только, вот только что первый покупатель.

Засим он сделал жест рукой, как будто бы говоривший: «Так уж и быть, пропадай картина!»

Таким образом Чартков совершенно неожиданно купил старый портрет и в то же время подумал: «Зачем я его купил? на что он мне?» Но делать было нечего. Он вынул из кармана двугривенный, отдал хозяину, взял портрет под мышку и потащил его с собою. Дорогою он вспомнил, что двугривенный, который он отдал, был у него последний. Мысли его вдруг омрачились; досада и равнодушная пустота обняли его в ту же минуту. «Черт побери! гадко на свете!» — сказал он с чувством русского, у которого дела плохи. И почти машинально шел скорыми шагами, полный бесчувствия ко всему. Красный свет вечерней зари оставался еще на половине неба; еще домы, обращенные к той стороне, чуть озарялись ее теплым светом; а между тем уже холодное синеватое сиянье месяца становилось сильнее. Полупрозрачные легкие тени хвостами падали на землю, отбрасываемые домами и ногами пешеходцев. Уже художник начинал мало-помалу заглядываться на небо, озаренное каким-то прозрачным, тонким, сомнительным светом, и почти в одно время излетали из уст его слова: «Какой легкий тон!» — и слова: «Досадно, черт побери!» И он, поправляя портрет, беспрестанно съезжавший из-под мышек, ускорял шаг.

Усталый и весь в поту, дотащился он к себе в Пятнадцатую линию на Васильевский остров. С трудом и с отдышкой взобрался он по лестнице, облитой помоями и украшенной следами кошек и собак. На стук его в дверь не было никакого ответа: человека не было дома. Он прислонился к окну и расположился ожидать терпеливо, пока не раздались наконец позади его шаги парня в синей рубахе, его приспешника, натурщика, краскотерщика и выметателя полов, пачкавшего их тут же своими сапогами. Парень назывался Никитою и проводил все время за воротами, когда барина не было дома. Никита долго силился попасть ключом в замочную дырку, вовсе не заметную по причине темноты. Наконец дверь была отперта. Чартков вступил в свою переднюю, нестерпимо холодную, как всегда бывает у художников, чего, впрочем, они не замечают. Не отдавая Никите шинели, он вошел вместе с нею в свою студию, квадратную комнату, большую, но низенькую, с мерзнувшими окнами, уставленную всяким художеским хламом: кусками гипсовых рук, рамками, обтянутыми холстом, эскизами, начатыми и брошенными, драпировкой, развешанной по стульям. Он устал сильно, скинул шинель, поставил рассеянно принесенный портрет между двух небольших холстов и бросился на узкий диванчик, о котором нельзя было сказать, что он обтянут кожею, потому что ряд медных гвоздиков, когда-то прикреплявших ее, давно уже остался сам по себе, а кожа осталась тоже сверху сама по себе, так что Никита засовывал под нее черные чулки, рубашки и все немытое белье. Посидев и разлегшись, сколько можно было разлечься на этом узеньком диване, он наконец спросил свечу.

— Свечи нет, — сказал Никита.

— Как нет?

— Да ведь и вчера еще не было, — сказал Никита.

Художник вспомнил, что действительно и вчера еще не было свечи, успокоился и замолчал. Он дал себя раздеть и надел свой крепко и сильно заношенный халат.

— Да вот еще, хозяин был, — сказал Никита.

— Ну, приходил за деньгами? знаю, — сказал художник, махнув рукой.

— Да он не один приходил, — сказал Никита.

— С кем же?

— Не знаю, с кем... какой-то квартальный.

— А квартальный зачем?

— Не знаю зачем; говорит, затем, что за квартиру не плачено.

— Ну, что ж из того выйдет?

— Я не знаю, что выйдет; он говорил: коли не хочет, так пусть, говорит, съезжает с квартиры; хотели завтра еще прийти оба.

— Пусть их приходят, — сказал с грустным равнодушием Чартков. И ненастное расположение духа овладело им вполне.

Молодой Чартков был художник с талантом, пророчившим многое; вспышками и мгновениями его кисть отзывалась наблюдательностию, соображением, шибким порывом приблизиться более к природе. «Смотри, брат, — говорил ему не раз его профессор, — у тебя есть талант; грешно будет, если ты его погубишь. Но ты нетерпелив. Тебя одно что-нибудь заманит, одно что-нибудь тебе полюбится — ты им занят, а прочее у тебя дрянь, прочее тебе нипочем, ты уж и глядеть на него не хочешь. Смотри, чтоб из тебя не вышел модный живописец. У тебя и теперь уже что-то начинают слишком бойко кричать краски. Рисунок у тебя не строг, а подчас и вовсе слаб, линия не видна; ты уж гоняешься за модным освещеньем, за тем, что бьет на первые глаза. Смотри, как раз попадешь в английский род. Берегись; тебя уж начинает свет тянуть; уж я вижу у тебя иной раз на шее щегольской платок, шляпа с лоском... Оно заманчиво, можно пуститься писать модные картинки, портретики за деньги. Да ведь на этом губится, а не развертывается талант. Терпи. Обдумывай всякую работу, брось щегольство — пусть их набирают другие деньги. Твое от тебя не уйдет».

Профессор был отчасти прав. Иногда хотелось, точно, нашему художнику кутнуть, щегольнуть — словом, кое-где показать свою молодость. Но при всем том он мог взять над собою власть. Временами он мог позабыть все, принявшись за кисть, и отрывался от нее не иначе, как от прекрасного прерванного сна. Вкус его развивался заметно. Еще не понимал он всей глубины Рафаэля, но уже увлекался быстрой, широкой кистью Гвида, останавливался перед портретами Тициана, восхищался фламандцами. Еще потемневший облик, облекающий старые картины, не весь сошел пред ним; но он уже прозревал в них кое-что, хотя внутренно не соглашался с профессором, чтобы старинные мастера так недосягаемо ушли от нас; ему казалось даже, что девятнадцатый век кое в чем значительно их опередил, что подражание природе как-то сделалось теперь ярче, живее, ближе; словом, он думал в этом случае так, как думает молодость, уже постигшая кое-что и чувствующая это в гордом внутреннем сознании. Иногда становилось ему досадно, когда он видел, как заезжий живописец, француз или немец, иногда даже вовсе не живописец по призванью, одной только привычной замашкой, бойкостью кисти и яркостью красок производил всеобщий шум и скапливал себе вмиг денежный капитал. Это приходило к нему на ум не тогда, когда, занятый весь своей работой, он забывал и питье, и пищу, и весь свет, но тогда, когда наконец сильно приступала необходимость, когда не на что было купить кистей и красок, когда неотвязчивый хозяин приходил раз по десяти на день требовать платы за квартиру. Тогда завидно рисовалась в голодном его воображенье участь богача-живописца; тогда пробегала даже мысль, пробегающая часто в русской голове: бросить все и закутить с горя назло всему. И теперь он почти был в таком положении.

— Да! терпи, терпи! — произнес он с досадою. — Есть же наконец и терпенью конец. Терпи! а на какие деньги я завтра буду обедать? Взаймы ведь никто не даст. А понеси я продавать все мои картины и рисунки, за них мне за все двугривенный дадут. Они полезны, конечно, я это чувствую: каждая из них предпринята недаром, в каждой из них я что-нибудь узнал. Да ведь что пользы? этюды, попытки — и всё будут этюды, попытки, и конца не будет им. Да и кто купит, не зная меня по имени? да и кому нужны рисунки с антиков из натурного класса, или моя неоконченная любовь Психеи, или перспектива моей комнаты, или портрет моего Никиты, хотя он, право, лучше портретов какого-нибудь модного живописца? Что, в самом деле? Зачем я мучусь и, как ученик, копаюсь над азбукой, тогда как мог бы блеснуть ничем не хуже других и быть таким, как они, с деньгами.

Произнесши это, художник вдруг задрожал и побледнел: на него глядело, высунувшись из-за поставленного холста, чье-то судорожно искаженное лицо. Два страшные глаза прямо вперились в него, как бы готовясь сожрать его; на устах написано было грозное повеленье молчать. Испуганный, он хотел вскрикнуть и позвать Никиту, который уже успел запустить в своей передней богатырское храпенье; но вдруг остановился и засмеялся. Чувство страха отлегло вмиг. Это был им купленный портрет, о котором он позабыл вовсе. Сияние месяца, озаривши комнату, упало и на него и сообщило ему странную живость. Он принялся его рассматривать и оттирать. Омакнул в воду губку, прошел ею по нем несколько раз, смыл с него почти всю накопившуюся и набившуюся пыль и грязь, повесил перед собой на стену и подивился еще более необыкновенной работе: все лицо почти ожило, и глаза взглянули на него так, что он наконец вздрогнул и, попятившись назад, произнес изумленным голосом: «Глядит, глядит человеческими глазами!» Ему пришла вдруг на ум история, слышанная давно им от своего профессора, об одном портрете знаменитого Леонардо да Винчи, над которым великий мастер трудился несколько лет и все еще почитал его неоконченным и который, по словам Вазари, был, однако же, почтен от всех за совершеннейшее и окончательнейшее произведение искусства. Окончательнее всего были в нем глаза, которым изумлялись современники; даже малейшие, чуть видные в них жилки были не упущены и приданы полотну. Но здесь, однако же, в сем, ныне бывшем пред ним, портрете было что-то странное. Это было уже не искусство: это разрушало даже гармонию самого портрета. Это были живые, это были человеческие глаза! Казалось, как будто они были вырезаны из живого человека и вставлены сюда. Здесь не было уже того высокого наслажденья, которое объемлет душу при взгляде на произведение художника, как ни ужасен взятый им предмет; здесь было какое-то болезненное, томительное чувство. «Что это? — невольно вопрошал себя художник. — Ведь это, однако же, натура, это живая натура; отчего же это странно-неприятное чувство? Или рабское, буквальное подражание натуре есть уже проступок и кажется ярким, нестройным криком? Или, если возьмешь предмет безучастно, бесчувственно, не сочувствуя с ним, он непременно предстанет только в одной ужасной своей действительности, не озаренный светом какой-то непостижимой, скрытой во всем мысли, предстанет в той действительности, какая открывается тогда, когда, желая постигнуть прекрасного человека, вооружаешься анатомическим ножом, рассекаешь его внутренность и видишь отвратительного человека? Почему же простая, низкая природа является у одного художника в каком-то свету, и не чувствуешь никакого низкого впечатления; напротив, кажется, как будто насладился, и после того спокойнее и ровнее все течет и движется вокруг тебя? И почему же та же самая природа у другого художника кажется низкою, грязною, а между прочим, он так же был верен природе? Но нет, нет в ней чего-то озаряющего. Все равно как вид в природе: как он ни великолепен, а все недостает чего-то, если нет на небе солнца».

Он опять подошел к портрету, с тем чтобы рассмотреть эти чудные глаза, и с ужасом заметил, что они точно глядят на него. Это уже не была копия с натуры, это была та странная живость, которою бы озарилось лицо мертвеца, вставшего из могилы. Свет ли месяца, несущий с собой бред мечты и облекающий все в иные образы, противоположные положительному дню, или что другое было причиною тому, только ему сделалось вдруг, неизвестно отчего, страшно сидеть одному в комнате. Он тихо отошел от портрета, отворотился в другую сторону и старался не глядеть на него, а между тем глаз невольно, сам собою, косясь, окидывал его. Наконец ему сделалось даже страшно ходить по комнате; ему казалось, как будто сей же час кто-то другой станет ходить позади его, и всякий раз робко оглядывался он назад. Он не был никогда труслив; но воображенье и нервы его были чутки, и в этот вечер он сам не мог истолковать себе своей невольной боязни. Он сел в уголок, но и здесь казалось ему, что кто-то вот-вот взглянет через плечо к нему в лицо. Самое храпенье Никиты, раздававшееся из передней, не прогоняло его боязни. Он наконец робко, не подымая глаз, поднялся с своего места, отправился к себе за ширму и лег в постель. Сквозь щелки в ширмах он видел освещенную месяцем свою комнату и видел прямо висевший на стене портрет. Глаза еще страшнее, еще значительнее вперились в него и, казалось, не хотели ни на что другое глядеть, как только на него. Полный тягостного чувства, он решился встать с постели, схватил простыню и, приблизясь к портрету, закутал его всего.

Сделавши это, он лег в постель покойнее, стал думать о бедности и жалкой судьбе художника, о тернистом пути, предстоящем ему на этом свете; а между тем глаза его невольно глядели сквозь щелку ширм на закутанный простынею портрет. Сиянье месяца усиливало белизну простыни, и ему казалось, что страшные глаза стали даже просвечивать сквозь холстину. Со страхом вперил он пристальнее глаза, как бы желая увериться, что это вздор. Но наконец уже в самом деле... он видит, видит ясно: простыни уже нет... портрет открыт весь и глядит мимо всего, что ни есть вокруг, прямо в него, глядит просто к нему вовнутрь... У него захолонуло сердце. И видит: старик пошевелился и вдруг уперся в рамку обеими руками. Наконец приподнялся на руках и, высунув обе ноги, выпрыгнул из рам... Сквозь щелку ширм видны были уже одни только пустые рамы. По комнате раздался стук шагов, который наконец становился ближе и ближе к ширмам. Сердце стало сильнее колотиться у бедного художника. С занявшимся от страха дыханьем он ожидал, что вот-вот глянет к нему за ширмы старик. И вот он глянул, точно, за ширмы, с тем же бронзовым лицом и поводя большими глазами. Чартков силился вскрикнуть — и почувствовал, что у него нет голоса, силился пошевельнуться, сделать какое-нибудь движенье — не движутся члены. С раскрытым ртом и замершим дыханьем смотрел он на этот страшный фантом высокого роста, в какой-то широкой азиатской рясе, и ждал, что станет он делать. Старик сел почти у самых ног его и вслед за тем что-то вытащил из-под складок своего широкого платья. Это был мешок. Старик развязал его и, схвативши за два конца, встряхнул: с глухим звуком упали на пол тяжелые свертки в виде длинных столбиков; каждый был завернут в синюю бумагу, и на каждом было выставлено: «1000 червонных». Высунув свои длинные костистые руки из широких рукавов, старик начал разворачивать свертки. Золото блеснуло. Как ни велико было тягостное чувство и обеспамятевший страх художника, но он вперился весь в золото, глядя неподвижно, как оно разворачивалось в костистых руках, блестело, звенело тонко и глухо и заворачивалось вновь. Тут заметил он один сверток, откатившийся подалее от других, у самой ножки его кровати, в головах у него. Почти судорожно схватил он его и, полный страха, смотрел, не заметит ли старик. Но старик был, казалось, очень занят. Он собрал все свертки свои, уложил их снова в мешок и, не взглянувши на него, ушел за ширмы. Сердце билось сильно у Чарткова, когда он услышал, как раздавался по комнате шелест удалявшихся шагов. Он сжимал покрепче сверток свой в руке, дрожа всем телом за него, и вдруг услышал, что шаги вновь приближаются к ширмам, — видно, старик вспомнил, что недоставало одного свертка. И вот — он глянул к нему вновь за ширмы. Полный отчаяния, стиснул он всею силою в руке своей сверток, употребил все усилие сделать движенье, вскрикнул — и проснулся.

Холодный пот облил его всего; сердце его билось так сильно, как только можно было биться; грудь была так стеснена, как будто хотело улететь из нее последнее дыханье. «Неужели это был сон?» — сказал он, взявши себя обеими руками за голову, но страшная живость явленья не была похожа на сон. Он видел, уже пробудившись, как старик ушел в рамки, мелькнула даже пола его широкой одежды, и рука его чувствовала ясно, что держала за минуту пред сим какую-то тяжесть. Свет месяца озарял комнату, заставляя выступать из темных углов ее где холст, где гипсовую руку, где оставленную на стуле драпировку, где панталоны и нечищеные сапоги. Тут только заметил он, что не лежит в постеле, а стоит на ногах прямо перед портретом. Как он добрался сюда — уж этого никак не мог он понять. Еще более изумило его, что портрет был открыт весь и простыни на нем действительно не было. С неподвижным страхом глядел он на него и видел, как прямо вперились в него живые человеческие глаза. Холодный пот выступил на лице его; он хотел отойти, но чувствовал, что ноги его как будто приросли к земле. И видит он: это уже не сон: черты старика двинулись, и губы его стали вытягиваться к нему, как будто бы хотели его высосать... С воплем отчаянья отскочил он — и проснулся.

«Неужели и это был сон?» С биющимся на разрыв сердцем ощупал он руками вокруг себя. Да, он лежит на постеле в таком точно положенье, как заснул. Пред ним ширмы; спет месяца наполнял комнату. Сквозь щель в ширмах — виден был портрет, закрытый как следует простынею, — так, как он сам закрыл его. Итак, это был тоже сон! Но сжатая рука чувствует доныне, как будто бы в ней что-то было. Биение сердца было сильно, почти страшно; тягость в груди невыносимая. Он вперил глаза в щель и пристально глядел на простыню. И вот видит ясно, что простыня начинает раскрываться, как будто бы под нею барахтались руки и силились ее сбросить. «Господи, Боже мой, что это!» — вскрикнул он, крестясь отчаянно, и проснулся.

И это был также сон! Он вскочил с постели, полоумный, обеспамятевший, и уже не мог изъяснить, что это с ним делается: давленье ли кошмара или домового, бред ли горячки или живое виденье. Стараясь утишить сколько-нибудь душевное волненье и расколыхнувшуюся кровь, которая билась напряженным пульсом по всем его жилам, он подошел к окну и открыл форточку. Холодный пахнувший ветер оживил его. Лунное сияние лежало все еще на крышах и белых стенах домов, хотя небольшие тучи стали чаще переходить по небу. Все было тихо: изредка долетало до слуха отдаленное дребезжанье дрожек извозчика, который где-нибудь в невидном переулке спал, убаюкиваемый своею ленивою клячею, поджидая запоздалого седока. Долго глядел он, высунувши голову в форточку. Уже на небе рождались признаки приближающейся зари; наконец почувствовал он приближающуюся дремоту, захлопнул форточку, отошел прочь, лег в постель и скоро заснул как убитый, самым крепким сном.

Проснулся он очень поздно и почувствовал в себе то неприятное состояние, которое овладевает человеком после угара; голова его неприятно болела. В комнате было тускло; неприятная мокрота сеялась в воздухе и проходила сквозь щели его окон, заставленные картинами или нагрунтованным холстом. Пасмурный, недовольный, как мокрый петух, уселся он на своем оборванном диване, не зная сам, за что приняться, что делать, и вспомнил наконец весь свой сон. По мере припоминанья сон этот представлялся в его воображенье так тягостно жив, что он даже стал подозревать, точно ли это был сон и простой бред, не было ли здесь чего-то другого, не было ли это виденье. Сдернувши простыню, он рассмотрел при дневном свете этот страшный портрет. Глаза, точно, поражали своей необыкновенной живостью, но ничего он не находил в них необыкновенно страшного; только как будто какое-то неизъяснимое, неприятное чувство оставалось на душе. При всем том он все-таки не мог совершенно увериться, что это был сон. Ему казалось, что среди сна был какой-то страшный отрывок из действительности. Казалось, даже в самом взгляде и выражении старика как будто что-то говорило, что он был у него эту ночь; рука его чувствовала только что лежавшую в себе тяжесть, как будто бы кто-то за одну только минуту пред сим ее выхватил у него. Ему казалось, что, если бы он держал покрепче сверток, он, верно, остался бы у него в руке и после пробуждения.

«Боже мой, если бы хотя часть этих денег!» — сказал он, тяжело вздохнувши, и в воображенье его стали высыпаться из мешка все виденные им свертки с заманчивой надписью: «1000 червонных». Свертки разворачивались, золото блестело, заворачивалось вновь, и он сидел, уставивши неподвижно и бессмысленно свои глаза в пустой воздух, не будучи в состоянье оторваться от такого предмета, — как ребенок, сидящий пред сладким блюдом и видящий, глотая слюнки, как едят его другие. Наконец у дверей раздался стук, заставивший его неприятно очнуться. Вошел хозяин с квартальным надзирателем, которого появление для людей мелких, как известно, еще неприятнее, нежели для богатых лицо просителя. Хозяин небольшого дома, в котором жил Чартков, был одно из творений, какими обыкновенно бывают владетели домов где-нибудь в Пятнадцатой линии Васильевского острова, на Петербургской стороне или в отдаленном углу Коломны, — творенье, каких много на Руси и которых характер так же трудно определить, как цвет изношенного сюртука. В молодости своей он был капитан и крикун, употреблялся и по штатским делам, мастер был хорошо высечь, был и расторопен, и щеголь, и глуп; но в старости своей он слил в себе все эти резкие особенности в какую-то тусклую неопределенность. Он был уже вдов, был уже в отставке, уже не щеголял, не хвастал, не задирался, любил только пить чай и болтать за ним всякий вздор; ходил по комнате, поправлял сальный огарок; аккуратно по истечении каждого месяца наведывался к своим жильцам за деньгами; выходил на улицу с ключом в руке, для того чтобы посмотреть на крышу своего дома; выгонял несколько раз дворника из его конуры, куда он запрятывался спать; одним слоном, человек в отставке, которому после всей забубенной жизни и тряски на перекладных остаются одни пошлые привычки.

— Извольте сами глядеть, Варух Кузьмич, — сказал хозяин, обращаясь к квартальному и расставив руки, — вот не платит за квартиру, не платит.

— Что ж, если нет денег? Подождите, я заплачу.

— Мне, батюшка, ждать нельзя, — сказал хозяин в сердцах, делая жест ключом, который держал в руке, — у меня вот Потогонкин подполковник живет, семь лет уж живет; Анна Петровна Бухмистерова и сарай и конюшню нанимает на два стойла, три при ней дворовых человека, — вот какие у меня жильцы. У меня, сказать вам откровенно, нет такого заведенья, чтобы не платить за квартиру. Извольте сейчас же заплатить деньги, да и съезжать вон.

— Да, уж если порядились, так извольте платить, — сказал квартальный надзиратель, с небольшим потряхиваньем головы и заложив палец за пуговицу своего мундира.

— Да чем платить? — вопрос. У меня нет теперь ни гроша.

— В таком случае удовлетворите Ивана Ивановича издельями своей профессии, — сказал квартальный, — он, может быть, согласится взять картинами.

— Нет, батюшка, за картины спасибо. Добро бы были картины с благородным содержанием, чтобы можно было на стену повесить, хоть какой-нибудь генерал со звездой или князя Кутузова портрет, а то вон мужика нарисовал, мужика в рубахе, слухи-то, что трет краски. Еще с него, свиньи, портрет рисовать; ему я шею наколочу: он у меня все гвозди из задвижек повыдергивал, мошенник. Вот посмотрите, какие предметы: вот комнату рисует. Добро бы уж взял комнату прибранную, опрятную, а он вон как нарисовал ее, со всем сором и дрязгом, какой ни валялся. Вот посмотрите, как запакостил у меня комнату, изволите сами видеть. Да у меня по семи лет живут жильцы, полковники, Бухмистерова Анна Петровна... Нет, я вам скажу: нет хуже жильца, как живописец: свинья свиньей живет, просто не приведи Бог.

И все это должен был выслушать терпеливо бедный живописец. Квартальный надзиратель между тем занялся рассматриваньем картин и этюдов и тут же показал, что у него душа живее хозяйской и даже была не чужда художественным впечатлениям.

— Хе, — сказал он, тыкнув пальцем на один холст, где была изображена нагая женщина, — предмет, того... игривый. А у этого зачем так под носом черно? табаком, что ли, он себе засыпал?

— Тень, — отвечал на это сурово и не обращая на него глаз Чартков.

— Ну, ее бы можно куда-нибудь в другое место отнести, а под носом слишком видное место, — сказал квартальный, — а это чей портрет?— продолжал он, подходя к портрету старика, — уж страшен слишком. Будто он в самом деле был такой страшный; ахти, да он просто глядит! Эх, какой Громобой! С кого вы писали?

— А это с одного... — сказал Чартков и не кончил слова: послышался треск. Квартальный пожал, видно, слишком крепко раму портрета, благодаря топорному устройству полицейских рук своих; боковые досточки вломились вовнутрь, одна упала на пол, и вместе с нею упал, тяжело звякнув, сверток в синей бумаге. Чарткову бросилась в глаза надпись: «1000 червонных». Как безумный бросился он поднять его, схватил сверток, сжал его судорожно в руке, опустившейся вниз от тяжести.

— Никак, деньги зазвенели, — сказал квартальный, услышавший стук чего-то упавшего на пол и не могший увидать его за быстротой движенья, с какою бросился Чартков прибрать.

— А вам какое дело знать, что у меня есть?

— А такое дело, что вы сейчас должны заплатить хозяину за квартиру; что у вас есть деньги, да вы не хотите платить, — вот что.

— Ну, я заплачу ему сегодня.

— Ну, а зачем же вы не хотели заплатить прежде, да доставляете беспокойство хозяину, да вот и полицию тоже тревожите?

— Потому что этих денег мне не хотелось трогать; я ему сегодня же ввечеру все заплачу и съеду с квартиры завтра же, потому что не хочу оставаться у такого хозяина.

— Ну, Иван Иванович, он вам заплатит, — сказал квартальный, обращаясь к хозяину. — А если насчет того, что вы не будете удовлетворены как следует сегодня ввечеру, тогда уж извините, господин живописец.

Сказавши ото, он надел свою треугольную шляпу и вышел в сени, а за ним хозяин, держа вниз голову и, как казалось, в каком-то раздумье.

— Слава Богу, черт их унес!— сказал Чартков, когда услышал затворившуюся в передней дверь.

Он выглянул в переднюю, услал за чем-то Никиту, чтобы быть совершенно одному, запер за ним дверь и, возвратившись к себе в комнату, принялся с сильным сердечным трепетаньем разворачивать сверток. В нем были червонцы, все до одного новые, жаркие, как огонь. Почти обезумев, сидел он за золотою кучею, все еще спрашивая себя, не во сне ли все это. В свертке было ровно их тысяча; наружность его была совершенно такая, в какой они виделись ему во сне. Несколько минут он перебирал их, пересматривал, и все еще не мог прийти в себя. В воображении его воскресли вдруг все истории о кладах, шкатулках с потаенными ящиками, оставляемых предками для своих разорившихся внуков, в твердой уверенности на будущее их промотавшееся положение. Он мыслил так: «Не придумал ли и теперь какой-нибудь дедушка оставить своему внуку подарок, заключив его в рамку фамильного портрета?» Полный романического бреда, он стал даже думать, нет ли здесь какой-нибудь тайной связи с его судьбою: не связано ли существованье портрета с его собственным существованьем, и самое приобретение его не есть ли уже какое-то предопределение? Он принялся с любопытством рассматривать рамку портрета. В одном боку ее был выдолбленный желоб, задвинутый дощечкой так ловко и неприметно, что если бы капитальная рука квартального надзирателя не произвела пролома, червонцы остались бы до скончания века в покое. Рассматривая портрет, он подивился вновь высокой работе, необыкновенной отделке глаз; они уже не казались ему страшными, но все еще в душе оставалось всякий раз невольно неприятное чувство. «Нет, — сказал он сам в себе, — чей бы ты ни был дедушка, а я тебя поставлю за стекло и сделаю тебе за это золотые рамки». Здесь он набросил руку на золотую кучу, лежавшую пред ним, и сердце забилось сильно от такого прикосновенья. «Что с ними сделать? — думал он, уставив на них глаза. — Теперь я обеспечен, по крайней мере, на три года, могу запереться в комнату, работать. На краски теперь у меня есть; на обед, на чай, на содержанье, на квартиру есть; мешать и надоедать мне теперь никто не станет; куплю себе отличный манкен, закажу гипсовый торсик, сформую ножки, поставлю Венеру, накуплю гравюр с первых картин. И если поработаю три года для себя, не торопясь, не на продажу, я зашибу их всех, и могу быть славным художником».

Так говорил он заодно с подсказывавшим ему рассудком; но извнутри раздавался другой голос, слышнее и звонче. И как взглянул он еще раз на золото, не то заговорили в нем двадцать два года и горячая юность. Теперь в его власти было все то, на что он глядел доселе завистливыми глазами, чем любовался издали, глотая слюнки. Ух, как в нем забилось ретивое, когда он только подумал о том! Одеться в модный фрак, разговеться после долгого поста, нанять себе славную квартиру, отправиться тот же час в театр, в кондитерскую, в... и прочее, — и он, схвативши деньги, был уже на улице.

Прежде всего зашел к портному, оделся с ног до головы и, как ребенок, стал обсматривать себя беспрестанно; накупил духов, помад, нанял, не торгуясь, первую попавшуюся великолепнейшую квартиру на Невском проспекте, с зеркалами и цельными стеклами; купил нечаянно в магазине дорогой лорнет, нечаянно накупил тоже бездну всяких галстуков, более, нежели было нужно, завил у парикмахера себе локоны, прокатился два раза по городу в карете без всякой причины, объелся без меры конфектов в кондитерской и зашел к ресторану-французу, о котором доселе слышал такие же неясные слухи, как о китайском государстве. Там он обедал подбоченившись, бросая довольно гордые взгляды на других и поправляя беспрестанно против зеркала завитые локоны. Там он выпил бутылку шампанского, которое тоже доселе было ему знакомо более по слуху. Вино несколько зашумело в голове, и он вышел на улицу живой, бойкий, по русскому выражению: черту не брат. Прошелся по тротуару гоголем, наводя на всех лорнет. На мосту заметил он своего прежнего профессора и шмыгнул лихо мимо его, как будто бы не заметив его вовсе, так что остолбеневший профессор долго еще стоял неподвижно на мосту, изобразив вопросительный знак на лице своем.

Все вещи и все, что ни было: станок, холст, картины — были в тот же вечер перевезены на великолепную квартиру. Он расставил то, что было получше, на видные места, что похуже — забросил в угол и расхаживал по великолепным комнатам, беспрестанно поглядывая в зеркала. В душе его возродилось желанье непреоборимое схватить славу сей же час за хвост и показать себя свету. Уже чудились ему крики: «Чартков, Чартков! видали вы картину Чарткова? Какая быстрая кисть у Чарткова! Какой сильный талант у Чарткова!» Он ходил в восторженном состоянии у себя по комнате, уносился невесть куда. На другой же день, взявши десяток червонцев, отправился он к одному издателю ходячей газеты, прося великодушной помощи; был принят радушно журналистом, назвавшим его тот же час «почтеннейший», пожавшим ему обе руки, расспросившим подробно об имени, отчестве, месте жительства, и на другой же день появилась в газете вслед за объявлением о новоизобретенных сальных свечах статья с таким заглавием: «О необыкновенных талантах Чарткова»: «Спешим обрадовать образованных жителей столицы прекрасным, можно сказать, во всех отношениях приобретением. Все согласны в том, что у нас есть много прекраснейших физиогномий и прекраснейших лиц, но не было до сих пор средства передать их на чудотворный холст, для передачи потомству; теперь недостаток этот пополнен: отыскался художник, соединяющий в себе что нужно. Теперь красавица может быть уверена, что она будет передана со всей грацией своей красоты воздушной, легкой, очаровательной, чудесной, подобной мотылькам, порхающим по весенним цветкам. Почтенный отец семейства увидит себя окруженным своей семьей. Купец, воин, гражданин, государственный муж — всякий: с новой ревностью будет продолжать свое поприще. Спешите, спешите, заходите с гулянья, с прогулки, предпринятой к приятелю, к кузине, в блестящий магазин, спешите, откуда бы ни было. Великолепная мастерская художника (Невский проспект, такой-то номер) уставлена вся портретами его кисти, достойной Вандиков и Тицианов. Не знаешь, чему удивляться: верности ли и сходству с оригиналами или необыкновенной яркости и свежести кисти. Хвала вам, художник! вы вынули счастливый билет из лотереи. Виват, Андрей Петрович (журналист, как видно, любил фамильярность)! Прославляйте себя и нас. Мы умеем ценить вас. Всеобщее стечение, а вместе с тем и деньги, хотя некоторые из нашей же братьи журналистов и восстают против них, будут вам наградою».

С тайным удовольствием прочитал художник это объявление; лицо его просияло. О нем заговорили печатно — это было для него новостию; несколько раз перечитывал он строки. Сравнение с Вандиком и Тицианом ему сильно польстило. Фраза «Виват, Андрей Петрович!» также очень понравилась; печатным образом называют его по имени и по отчеству — честь, доныне ему совершенно неизвестная. Он начал ходить скоро по комнате, ерошить себе волоса, то садился на кресла, то вскакивал с них и садился на диван, представляя поминутно, как он будет принимать посетителей и посетительниц, подходил к холсту и производил над ним лихую замашку кисти, пробуя сообщить грациозные движения руке. На другой день раздался колокольчик у дверей его; он побежал отворять. Вошла дама, предводимая лакеем в ливрейной шинели на меху, и вместе с дамой вошла молоденькая восемнадцатилетняя девочка, дочь ее.

— Вы мсьё Чартков?— сказала дама.

Художник поклонился.

— Об вас столько пишут; ваши портреты, говорят, верх совершенства. — Сказавши это, дама наставила на глаз лорнет и побежала быстро осматривать стены, на которых ничего не было. — А где же ваши портреты?

— Вынесли, — сказал художник, несколько смешавшись, — я только что переехал еще на эту квартиру, так они еще в дороге... не доехали.

— Вы были в Италии?— сказала дама, наводя на него лорнет, не найдя ничего другого, на что бы можно было навесть его.

— Нет, я не был, но хотел быть... впрочем, теперь покамест я отложил... Вот кресла-с, вы устали?..

— Благодарю, я сидела долго в карете. А, вон наконец вижу вашу работу!— сказала дама, побежав к супротивной стене и наводя лорнет на стоявшие на полу его этюды, программы, перспективы и портреты. — C'est charmant! Lise, Lise, venez ici! 1 Комната во вкусе Теньера, видишь: беспорядок, беспорядок, стол, на нем бюст, рука, палитра; вон пыль, — видишь, как пыль нарисована! C'est charmant! A вот на другом холсте женщина, моющая лицо, — quelle jolie figure! 2 Ах, мужичок! Lise, Lise, мужичок в русской рубашке! смотри: мужичок! Так вы занимаетесь не одними только портретами?

— О, это вздор... Так, шалил... этюды...

— Скажите, какого вы мнения насчет нынешних портретистов? Не правда ли, теперь нет таких, как был Тициан? Нет той силы в колорите, нет той... как жаль, что я не могу вам выразить по-русски (дама была любительница живописи и оббегала с лорнетом все галереи в Италии). Однако мсьё Ноль... ах, как он пишет! Какая необыкновенная кисть! Я нахожу, что у него даже больше выраженья в лицах, нежели у Тициана. Вы не знаете мсьё Ноля?

— Кто этот Ноль?— спросил художник.

— Мсьё Ноль. Ах, какой талант! он написал с нее портрет, когда ей было только двенадцать лет. Нужно, чтобы вы непременно у нас были. Lise, ты ему покажи свой альбом. Вы знаете, что мы приехали с тем, чтобы сей же час начали с нее портрет.

— Как же, я готов сию минуту.

И в одно мгновенье придвинул он станок с готовым холстом, взял в руки палитру, вперил глаз в бледное личико дочери. Если бы он был знаток человеческой природы, он прочел бы на нем в одну минуту начало ребяческой страсти к балам, начало тоски и жалоб на длинноту времени до обеда и после обеда, желанья побегать в новом платье на гуляньях, тяжелые следы безучастного прилежания к разным искусствам, внушаемого матерью для возвышения души и чувств. Но художник видел в этом нежном личике одну только заманчивую для кисти почти фарфоровую прозрачность тела, увлекательную легкую томность, тонкую светлую шейку и аристократическую легкость стана. И уже заранее готовился торжествовать, показать легкость и блеск своей кисти, имевшей доселе дело только с жесткими чертами грубых моделей, с строгими антиками и копиями кое-каких классических мастеров. Он уже представлял себе в мыслях, как выйдет это легонькое личико.

— Знаете ли, — сказала дама с несколько даже трогательным выражением лица, — я бы хотела... на ней теперь платье; я бы, признаюсь, не хотела, чтобы она была в платье, к которому мы так привыкли; я бы хотела, чтоб она была одета просто и сидела бы в тени зелени, в виду каких-нибудь полей, чтобы стада вдали или роща... чтобы незаметно было, что она едет куда-нибудь на бал или модный вечер. Наши балы, признаюсь, так убивают душу, так умерщвляют остатки чувств... простоты, простоты чтобы было больше.

Увы! на лицах и матушки и дочери написано было, что они до того исплясались на балах, что обе сделались чуть не восковыми.

Чартков принялся за дело, усадил оригинал, сообразил несколько все это в голове; провел по воздуху кистью, мысленно устанавливая пункты; прищурил несколько глаз, подался назад, взглянул издали — и в один час начал и кончил подмалевку. Довольный ею, он принялся уже писать, работа его завлекла. Уже он позабыл все, позабыл даже, что находится в присутствии аристократических дам, начал даже выказывать иногда кое-какие художнические ухватки, произнося вслух разные звуки, временами подпевая, как случается с художником, погруженным всею душою в свое дело. Без всякой церемонии, одним движеньем кисти заставлял он оригинал поднимать голову, который наконец начал сильно вертеться и выражать совершенную усталость.

— Довольно, на первый раз довольно, — сказала дама.

— Еще немножко, — говорил позабывшийся художник.

— Нет, пора! Lise, три часа!— сказала она, вынимая маленькие часы, висевшие на золотой цепи у ее кушака, и вскрикнула:— Ах, как поздно!

— Минуточку только, — говорил Чартков простодушным и просящим голосом ребенка.

Но дама, кажется, совсем не была расположена угождать на этот раз его художественным потребностям и обещала вместо того просидеть в другой раз долее.

«Это, однако ж, досадно, — подумал про себя Чартков, — рука только что расходилась». И вспомнил он, что его никто не перебивал и не останавливал, когда он работал в своей мастерской на Васильевском острове; Никита, бывало, сидел не ворохнувшись на одном месте — пиши с него сколько угодно; он даже засыпал в заказанном ему положении. И, недовольный, положил он свою кисть и палитру на стул и остановился смутно пред холстом. Комплимент, сказанный светской дамой, пробудил его из усыпления. Он бросился быстро к дверям провожать их; на лестнице получил приглашение бывать, прийти на следующей неделе обедать и с веселым видом возвратился к себе в комнату. Аристократическая дама совершенно очаровала его. До сих пор он глядел на подобные существа как на что-то недоступное, которые рождены только для того, чтобы пронестись в великолепной коляске с ливрейными лакеями и щегольским кучером и бросить равнодушный взгляд на бредущего пешком, в небогатом плащишке человека. И вдруг теперь одно из этих существ вошло к нему в комнату; он пишет портрет, приглашен на обед в аристократический дом. Довольство овладело им необыкновенное; он был упоен совершенно и наградил себя за это славным обедом, вечерним спектаклем и опять проехался в карете по городу без всякой нужды.

Во все эти дни обычная работа ему не шла вовсе на ум. Он только приготовлялся и ждал минуты, когда раздастся звонок. Наконец аристократическая дама приехала вместе с своею бледненькою дочерью. Он усадил их, придвинул холст уже с ловкостью и претензиями на светские замашки и стал писать. Солнечный день и ясное освещение много помогли ему. Он увидел в легоньком своем оригинале много такого, что, быв уловлено и передано на полотно, могло придать высокое достоинство портрету; увидел, что можно сделать кое-что особенное, если выполнить все в такой окончательности, в какой теперь представлялась ему натура. Сердце его начало даже слегка трепетать, когда он почувствовал, что выразит то, чего еще не заметили другие. Работа заняла его всего, весь погрузился он в кисть, позабыв опять об аристократическом происхождении оригинала. С занимавшимся дыханием видел, как выходили у него легкие черты и это почти прозрачное тело семнадцатилетней девушки. Он ловил всякий оттенок, легкую желтизну, едва заметную голубизну под глазами и уже готовился даже схватить небольшой прыщик, выскочивший на лбу, как вдруг услышал над собою голос матери. «Ах, зачем это? это не нужно, — говорила дама. — У вас тоже... вот, в некоторых местах... как будто бы несколько желто и вот здесь совершенно как темные пятнышки». Художник стал изъяснять, что эти-то пятнышки и желтизна именно разыгрываются хорошо, что они составляют приятные и легкие тоны лица. Но ему отвечали, что они не составят никаких тонов и совсем не разыгрываются; и что это ему только так кажется. «Но позвольте здесь в одном только месте тронуть немножко желтенькой краской», — сказал простодушно художник. Но этого-то ему и не позволили. Объявлено было, что Lise только сегодня немножко не расположена, а что желтизны в ней никакой не бывает и лицо поражает особенно свежестью краски. С грустью принялся он изглаживать то, что кисть его заставила выступить на полотно. Исчезло много почти незаметных черт, а вместе с ними исчезло отчасти и сходство. Он бесчувственно стал сообщать ему тот общий колорит, который дается наизусть и обращает даже лица, взятые с натуры, в какие-то холодно-идеальные, видимые на ученических программах. Но дама была довольна тем, что обидный колорит был изгнан вовсе. Она изъявила только удивленье, что работа идет так долго, и прибавила, что слышала, будто он в два сеанса оканчивает совершенно портрет. Художник ничего не нашелся на это отвечать. Дамы поднялись и собирались выйти. Он положил кисть, проводил их до дверей и после того долго оставался смутным на одном и том же месте перед своим портретом. Он глядел на него глупо, а в голове его между тем носились те легкие женственные черты, те оттенки и воздушные тоны, им подмеченные, которые уничтожила безжалостно его кисть. Будучи весь полон ими, он отставил портрет в сторону и отыскал у себя где-то заброшенную головку Психеи, которую когда-то давно и эскизно набросал на полотно. Это было личико, ловко написанное, но совершенно идеальное, холодное, состоявшее из одних общих черт, не принявшее живого тела. От нечего делать он теперь принялся проходить его, припоминая на нем все, что случилось ему подметить в лице аристократической посетительницы. Уловленные им черты, оттенки и тоны здесь ложились в том очищенном виде, в каком являются они тогда, когда художник, наглядевшись на природу, уже отдаляется от нее и производит ей равное создание. Психея стала оживать, и едва сквозившая мысль начала мало-помалу облекаться в видимое тело. Тип лица молоденькой светской девицы невольно сообщился Психее, и чрез то получила она своеобразное выражение, дающее право на название истинно оригинального произведения. Казалось, он воспользовался по частям и вместе всем, что представил ему оригинал, и привязался совершенно к своей работе. В продолжение нескольких дней он был занят только ею. И за этой самой работой застал его приезд знакомых дам. Он не успел снять со станка картину. Обе дамы издали радостный крик изумленья и всплеснули руками.

— Lise, Lise! Ах, как похоже! Superbe, superbe! 3 Как хорошо вы вздумали, что одели ее в греческий костюм. Ах, какой сюрприз!

Художник не знал, как вывести дам из приятного заблуждения. Совестясь и потупя голову, он произнес тихо:

— Это Психея.

— В виде Психеи? C'est charmant! 4 — сказала мать, улыбнувшись, причем улыбнулась также и дочь. — Не правда ли, Lise, тебе больше всего идет быть изображенной в виде Психеи? Quelle id?e d?licieuse! 5 Но какая работа! Это Корредж. Признаюсь, я читала и слышала о вас, но я не знала, что у вас такой талант. Нет, вы непременно должны написать также и с меня портрет.

Даме, как видно, хотелось также предстать в виде какой-нибудь Психеи.

«Что мне с ними делать?— подумал художник. — Если они сами того хотят, так пусть Психея пойдет за то, что им хочется», — и произнес вслух:

— Потрудитесь еще немножко присесть, я кое-что немножко трону.

— Ах, я боюсь, чтобы вы как-нибудь не... она так теперь похожа.

Но художник понял, что опасенья были насчет желтизны, и успокоил их, сказав, что он только придаст более блеску и выраженья глазам. А по справедливости, ему было слишком совестно и хотелось хотя сколько-нибудь более придать сходства с оригиналом, дабы не укорил его кто-нибудь в решительном бесстыдстве. И точно, черты бледной девушки стали наконец выходить яснее из облика Психеи.

— Довольно!— сказала мать, начинавшая бояться, чтобы сходство не приблизилось наконец уже чересчур близко.

Художник был награжден всем: улыбкой, деньгами, комплиментом, искренним пожатьем руки, приглашеньем на обеды; словом, получил тысячу лестных наград. Портрет произвел по городу шум. Дама показала его приятельницам; все изумлялись искусству, с каким художник умел сохранить сходство и вместе с тем придать красоту оригиналу. Последнее замечено было, разумеется, не без легкой краски зависти в лице. И художник вдруг был осажден работами. Казалось, весь город хотел у него писаться. У дверей поминутно раздавался звонок. С одной стороны, это могло быть хорошо, представляя ему бесконечную практику разнообразием, множеством лиц. Но, на беду, это всё был народ, с которым было трудно ладить, народ торопливый, занятой или же принадлежащий свету, — стало быть, еще более занятой, нежели всякий другой, и потому нетерпеливый до крайности. Со всех сторон только требовали, чтоб было хорошо и скоро. Художник увидел, что оканчивать решительно было невозможно, что все нужно было заменить ловкостью и быстрой бойкостью кисти. Схватывать одно только целое, одно общее выраженье и не углубляться кистью в утонченные подробности; одним словом, следить природу в ее окончательности было решительно невозможно. Притом нужно прибавить, что у всех почти писавшихся много было других притязаний на разное. Дамы требовали, чтобы преимущественно только душа и характер изображались в портретах, чтобы остального иногда вовсе не придерживаться, округлить все углы, облегчить все изъянцы и даже, если можно, избежать их вовсе. Словом, чтобы на лицо можно было засмотреться, если даже не совершенно влюбиться. И вследствие этого, садясь писаться, они принимали иногда такие выражения, которые приводили в изумленье художника: та старалась изобразить в лице своем меланхолию, другая мечтательность, третья во что бы ни стало хотела уменьшить рот и сжимала его до такой степени, что он обращался наконец в одну точку, не больше булавочной головки. И, несмотря на все это, требовали от него сходства и непринужденной естественности. Мужчины тоже были ничем не лучше дам. Один требовал себя изобразить в сильном, энергическом повороте головы; другой с поднятыми кверху вдохновенными глазами; гвардейский поручик требовал непременно, чтобы в глазах виден был Марс; гражданский сановник норовил так, чтобы побольше было прямоты, благородства в лице и чтобы рука оперлась на книгу, на которой бы четкими словами было написано: «Всегда стоял за правду». Сначала художника бросали в пот такие требованья: все это нужно было сообразить, обдумать, а между тем сроку давалось очень немного. Наконец он добрался, в чем было дело, и уж не затруднялся нисколько. Даже из двух, трех слов смекал вперед, кто чем хотел изобразить себя. Кто хотел Марса, он в лицо совал Марса; кто метил в Байрона, он давал ему байроновское положенье и поворот. Коринной ли, Ундиной, Аспазией ли желали быть дамы, он с большой охотой соглашался на всё и прибавлял от себя уже всякому вдоволь благообразия, которое, как известно, нигде не подгадит и за что простят иногда художнику и самое несходство. Скоро он уже сам начал дивиться чудной быстроте и бойкости своей кисти. А писавшиеся, само собою разумеется, были в восторге и провозглашали его гением.

Чартков сделался модным живописцем во всех отношениях. Стал ездить на обеды, сопровождать дам в галереи и даже на гулянья, щегольски одеваться и утверждать гласно, что художник должен принадлежать к обществу, что нужно поддержать его званье, что художники одеваются как сапожники, не умеют прилично вести себя, не соблюдают высшего тона и лишены всякой образованности. Дома у себя, в мастерской он завел опрятность и чистоту в высшей степени, определил двух великолепных лакеев, завел щегольских учеников, переодевался несколько раз в день в разные утренние костюмы, завивался, занялся улучшением разных манер, с которыми принимать посетителей, занялся украшением всеми возможными средствами своей наружности, чтобы произвести ею приятное впечатление на дам; одним словом, скоро нельзя было в нем вовсе узнать того скромного художника, который работал когда-то незаметно в своей лачужке на Васильевском острове. О художниках и об искусстве он изъяснялся теперь резко: утверждал, что прежним художникам уже чересчур много приписано достоинства, что все они до Рафаэля писали не фигуры, а селедки; что существует только в воображении рассматривателей мысль, будто бы видно в них присутствие какой-то святости; что сам Рафаэль даже писал не все хорошо и за многими произведениями его удержалась только по преданию слава; что Микель-Анжел хвастун, потому что хотел только похвастать знанием анатомии, что грациозности в нем нет никакой и что настоящий блеск, силу кисти и колорит нужно искать только теперь, в нынешнем веке. Тут натурально, невольным образом доходило дело и до себя.

— Нет, я не понимаю, — говорил он, — напряженья других сидеть и корпеть за трудом. Этот человек, который копается по нескольку месяцев над картиною, по мне, труженик, а не художник. Я не поверю, чтобы в нем был талант. Гений творит смело, быстро. Вот у меня, — говорил он, обращаясь обыкновенно к посетителям, — этот портрет я написал в два дня, эту головку в один день, это в несколько часов, это в час с небольшим. Нет, я... я, признаюсь, не признаю художеством того, что лепится строчка за строчкой; это уж ремесло, а не художество.

Так рассказывал он своим посетителям, и посетители дивились силе и бойкости его кисти, издавали даже восклицания, услышав, как быстро они производились, и потом пересказывали друг другу: «Это талант, истинный талант! Посмотрите, как он говорит, как блестят его глаза! Il y a quelque chose d'extraordinaire dans toute sa figure!» 6

Художнику было лестно слышать о себе такие слухи. Когда в журналах появлялась печатная хвала ему, он радовался, как ребенок, хотя эта хвала была куплена им за свои же деньги. Он разносил такой печатный лист везде и, будто бы ненарочно, показывал его знакомым и приятелям, и это его тешило до самой простодушной наивности. Слава его росла, работы и заказы увеличивались. Уже стали ему надоедать одни к те же портреты и лица, которых положенье и обороты сделались ему заученными. Уже без большой охоты он писал и, стараясь набросать только кое-как одну голову, а остальное давал доканчивать ученикам. Прежде он все-таки искал дать какое-нибудь новое положение, поразить силою, эффектом. Теперь и это становилось ему скучно. Ум уставал придумывать и обдумывать. Это было ему невмочь, да и некогда: рассеянная жизнь и общество, где он старался сыграть роль светского человека, — все это уносило его далеко от труда и мыслей. Кисть его хладела и тупела, и он нечувствительно заключился в однообразные, определенные, давно изношенные формы. Однообразные, холодные, вечно прибранные и, так сказать, застегнутые лица чиновников, военных и штатских не много представляли поля для кисти: она позабывала и великолепные драпировки, и сильные движения, и страсти. О группах, о художественной драме, о высокой ее завязке нечего было и говорить. Пред ним были только мундир, да корсет, да фрак, пред которыми чувствует холод художник и падает всякое воображение. Даже достоинств самых обыкновенных уже не было видно в его произведениях, а между тем они всё еще пользовались славою, хотя истинные знатоки и художники только пожимали плечами, глядя на последние его работы. А некоторые, знавшие Чарткова прежде, не могли понять, как мог исчезнуть в нем талант, которого признаки оказались уже ярко в нем при самом начале, и напрасно старались разгадать, каким образом может угаснуть дарованье в человеке, тогда как он только что достигнул еще полного развития всех сил своих.

Но этих толков не слышал упоенный художник. Уже он начинал достигать поры степенности ума и лет; стал толстеть и видимо раздаваться в ширину. Уже в газетах и журналах читал он прилагательные: «почтенный наш Андрей Петрович», «заслуженный наш Андрей Петрович». Уже стали ему предлагать по службе почетные места, приглашать на экзамены, в комитеты. Уже он начинал, как всегда случается в почетные лета, брать сильно сторону Рафаэля и старинных художников, — не потому, что убедился вполне в их высоком достоинстве, но потому, чтобы колоть ими в глаза молодых художников. Уже он начинал, по обычаю всех, вступающих в такие лета, укорять без изъятья молодежь в безнравственности и дурном направлении духа. Уже начинал он верить, что все на свете делается просто, вдохновенья свыше нет и все необходимо должно быть подвергнуто под один строгий порядок аккуратности и однообразья. Одним словом, жизнь его уже коснулась тех лет, когда все, дышащее порывом, сжимается в человеке, когда могущественный смычок слабее доходит до души и не обвивается пронзительными звуками около сердца, когда прикосновенье красоты уже не превращает девственных сил в огонь и пламя, но все отгоревшие чувства становятся доступнее к звуку золота, вслушиваются внимательней в его заманчивую музыку и мало-помалу нечувствительно позволяют ей совершенно усыпить себя. Слава не может дать наслажденья тому, кто украл ее, а не заслужил; она производит постоянный трепет только в достойном ее. И потому все чувства и порывы его обратились к золоту. Золото сделалось его страстью, идеалом, страхом, наслажденьем, целью. Пуки ассигнаций росли в сундуках, и как всякий, кому достается в удел этот страшный дар, он начал становиться скучным, недоступным ко всему, кроме золота, беспричинным скрягой, беспутным собирателем и уже готов был обратиться в одно из тех странных существ, которых много попадается в нашем бесчувственном свете, на которых с ужасом глядит исполненный жизни и сердца человек, которому кажутся они движущимися каменными гробами с мертвецом внутри наместо сердца. Но одно событие сильно потрясло и разбудило весь его жизненный состав.

В один день увидел он на столе своем записку, в которой Академия художеств просила его, как достойного ее члена, приехать дать суждение свое о новом, присланном из Италии, произведении усовершенствовавшегося там русского художника. Этот художник был один из прежних его товарищей, который от ранних лет носил в себе страсть к искусству, с пламенной душой труженика погрузился в него всей душою своей, оторвался от друзей, от родных, от милых привычек и помчался туда, где в виду прекрасных небес спеет величавый рассадник искусств, — в тот чудный Рим, при имени которого так полно и сильно бьется пламенное сердце художника. Там, как отшельник, погрузился он в труд и в не развлекаемые ничем занятия. Ему не было до того дела, толковали ли о его характере, о его неумении обращаться с людьми, о несоблюдении светских приличий, о унижении, которое он причинял званию художника своим скудным, нещегольским нарядом. Ему не было нужды, сердилась ли или нет на него его братья. Всем пренебрегал он, все отдал искусству. Неутомимо посещал галереи, по целым часам застаивался перед произведениями великих мастеров, ловя и преследуя чудную кисть. Ничего он не оканчивал без того, чтобы не поверить себя несколько раз с сими великими учителями и чтобы не прочесть в их созданьях безмолвного и красноречивого себе совета. Он не входил в шумные беседы и споры; он не стоял ни за пуристов, ни против пуристов. Он равно всему отдавал должную ему часть, извлекая изо всего только то, что было в нем прекрасно, и наконец оставил себе в учители одного божественного Рафаэля. Подобно как великий поэт-художник, перечитавший много всяких творений, исполненных многих прелестей и величавых красот, оставлял наконец себе настольною книгой одну только «Илиаду» Гомера, открыв, что в ней все есть, чего хочешь, и что нет ничего, что бы не отразилось уже здесь в таком глубоком и великом совершенстве. И зато вынес он из своей школы величавую идею созданья, могучую красоту мысли, высокую прелесть небесной кисти.

Вошедши в залу, Чартков нашел уже целую огромную толпу посетителей, собравшихся перед картиною. Глубочайшее безмолвие, какое редко бывает между многолюдными ценителями, на этот раз царствовало всюду. Он поспешил принять значительную физиогномию знатока и приблизился к картине; но, Боже, что он увидел!

Чистое, непорочное, прекрасное, как невеста, стояло пред ним произведение художника. Скромно, божественно, невинно и просто, как гений, возносилось оно над всем. Казалось, небесные фигуры, изумленные столькими устремленными на них взорами, стыдливо опустили прекрасные ресницы. С чувством невольного изумления созерцали знатоки новую, невиданную кисть. Все тут, казалось, соединилось вместе: изученье Рафаэля, отраженное в высоком благородстве положений, изучение Корреджия, дышавшее в окончательном совершенстве кисти» Но властительней всего видна была сила созданья, уже заключенная в душе самого художника. Последний предмет в картине был им проникнут; во всем постигнут закон и внутренняя сила. Везде уловлена была эта плывучая округлость линий, заключенная в природе, которую видит только один глаз художника-создателя и которая выходит углами у копииста. Видно было, как все извлеченное из внешнего мира художник заключил сперва себе в душу и уже оттуда, из душевного родника, устремил его одной согласной, торжественной песнью. И стало ясно даже непосвященным, какая неизмеримая пропасть существует между созданьем и простой копией с природы. Почти невозможно было выразить той необыкновенной тишины, которою невольно были объяты все, вперившие глаза на картину, — ни шелеста, ни звука; а картина между тем ежеминутно казалась выше и выше; светлей и чудесней отделялась от всего и вся превратилась наконец в один миг, плод налетевшей с небес на художника мысли, миг, к которому вся жизнь человеческая есть одно только приготовление. Невольные слезы готовы были покатиться по лицам посетителей, окруживших картину. Казалось, все вкусы, все дерзкие, неправильные уклонения вкуса слились в какой-то безмолвный гимн божественному произведению. Неподвижно, с отверстым ртом стоял Чартков перед картиною, и наконец, когда мало-помалу посетители и знатоки зашумели и начали рассуждать о достоинстве произведения и когда наконец обратились к нему с просьбою объявить свои мысли, он пришел в себя; хотел принять равнодушный, обыкновенный вид, хотел сказать обыкновенное, пошлое суждение зачерствелых художников, вроде следующего: «Да, конечно, правда, нельзя отнять таланта от художника; есть кое-что; видно, что хотел он выразить что-то; однако же, что касается до главного...» И вслед за этим прибавить, разумеется, такие похвалы, от которых бы не поздоровилось никакому художнику. Хотел это сделать, но речь умерла на устах его, слезы и рыдания нестройно вырвались в ответ, и он как безумный выбежал из залы.

С минуту, неподвижный и бесчувственный, стоял он посреди своей великолепной мастерской. Весь состав, вся жизнь его была разбужена в одно мгновение, как будто молодость возвратилась к нему, как будто потухшие искры таланта вспыхнули снова. С очей его вдруг слетела повязка. Боже! и погубить так безжалостно лучшие годы своей юности; истребить, погасить искру огня, может быть, теплившегося в груди, может быть, развившегося бы теперь в величии и красоте, может быть, также исторгнувшего бы слезы изумления и благодарности! И погубить все это, погубить без всякой жалости! Казалось, как будто в эту минуту разом и вдруг ожили в душе его те напряжения и порывы, которые некогда были ему знакомы. Он схватил кисть и приблизился к холсту. Пот усилия проступил на его лице; весь обратился он в одно желание и загорелся одною мыслию: ему хотелось изобразить отпадшего ангела. Эта идея была более всего согласна с состоянием его души. Но увы! фигуры его, позы, группы, мысли ложились принужденно и несвязно. Кисть его и воображение слишком уже заключились в одну мерку, и бессильный порыв преступить границы и оковы, им самим на себя наброшенные, уже отзывался неправильностию и ошибкою. Он пренебрег утомительную, длинную лестницу постепенных сведений и первых основных законов будущего великого. Досада его проникла. Он велел вынесть прочь из своей мастерской все последние произведенья, все безжизненные модные картинки, все портреты гусаров, дам и статских советников. Заперся один в своей комнате, не велел никого впускать и весь погрузился в работу. Как терпеливый юноша, как ученик, сидел он за своим трудом. Но как беспощадно-неблагодарно было все то, что выходило из-под его кисти! На каждом шагу он был останавливаем незнанием самых первоначальных стихий; простой, незначащий механизм охлаждал весь порыв и стоял неперескочимым порогом для воображения. Кисть невольно обращалась к затверженным формам, руки складывались на один заученный манер, голова не смела сделать необыкновенного поворота, даже самые складки платья отзывались вытверженным и не хотели повиноваться и драпироваться на незнакомом положении тела. И он чувствовал, он чувствовал и видел это сам!

«Но точно ли был у меня талант?— сказал он наконец, — не обманулся ли я?» И, произнесши эти слова, он подошел к прежним своим произведениям, которые работались когда-то так чисто, так бескорыстно, там, в бедной лачужке на уединенном Васильевском острову, вдали людей, изобилья и всяких прихотей. Он подошел теперь к ним и стал внимательно рассматривать их все, и вместе с ними стала представать в его памяти вся прежняя бедная жизнь его. «Да, — проговорил он отчаянно, — у меня был талант. Везде, на всем видны его признаки и следы...»

Он остановился и вдруг затрясся всем телом: глаза его встретились с неподвижно вперившимися на него глазами. То был тот необыкновенный портрет, который он купил на Щукином дворе. Все время он был закрыт, загроможден другими картинами и вовсе вышел у него из мыслей. Теперь же, как нарочно, когда были вынесены все модные портреты и картины, наполнявшие мастерскую, он выглянул наверх вместе с прежними произведениями его молодости. Как вспомнил он всю странную его историю, как вспомнил, что некоторым образом он, этот странный портрет, был причиной его превращенья, что денежный клад, полученный им таким чудесным образом, родил в нем все суетные побужденья, погубившие его талант, — почти бешенство готово было ворваться к нему в душу. Он в ту же минуту велел вынести прочь ненавистный портрет. Но душевное волненье оттого не умирилось: все чувства и весь состав были потрясены до дна, и он узнал ту ужасную муку, которая, как поразительное исключение, является иногда в природе, когда талант слабый силится выказаться в превышающем его размере и не может выказаться; ту муку, которая в юноше рождает великое, но в перешедшем за грань мечтаний обращается в бесплодную жажду; ту страшную муку, которая делает человека способным на ужасные злодеяния. Им овладела ужасная зависть, зависть до бешенства. Желчь проступала у него на лице, когда он видел произведение, носившее печать таланта. Он скрежетал зубами и пожирал его взором василиска. В душе его возродилось самое адское намерение, какое когда-либо питал человек, и с бешеною силою бросился он приводить его в исполнение. Он начал скупать все лучшее, что только производило художество. Купивши картину дорогою ценою, осторожно приносил в свою комнату и с бешенством тигра на нее кидался, рвал, разрывал ее, изрезывал в куски и топтал ногами, сопровождая смехом наслажденья. Бесчисленные собранные им богатства доставляли ему все средства удовлетворять этому адскому желанию. Он развязал все свои золотые мешки и раскрыл сундуки. Никогда ни одно чудовище невежества не истребило столько прекрасных произведений, сколько истребил этот свирепый мститель. На всех аукционах, куда только показывался он, всякий заранее отчаивался в приобретении художественного создания. Казалось, как будто разгневанное небо нарочно послало в мир этот ужасный бич, желая отнять у него всю его гармонию. Эта ужасная страсть набросила какой-то страшный колорит на него: вечная желчь присутствовала на лице его. Хула на мир и отрицание изображалось само собой в чертах его. Казалось, в нем олицетворился тот страшный демон, которого идеально изобразил Пушкин. Кроме ядовитого слова и вечного порицанья, ничего не произносили его уста. Подобно какой-то гарпии, попадался он на улице, и все его даже знакомые, завидя его издали, старались увернуться и избегнуть такой встречи, говоря, что она достаточна отравить потом весь день.

К счастию мира и искусств, такая напряженная и насильственная жизнь не могла долго продолжаться: размер страстей был слишком неправилен и колоссален для слабых сил ее. Припадки бешенства и безумия начали оказываться чаще, и наконец все это обратилось в самую ужасную болезнь. Жестокая горячка, соединенная с самою быстрою чахоткою, овладела им так свирепо, что в три дня оставалась от него одна тень только. К этому присоединились все признаки безнадежного сумасшествия. Иногда несколько человек не могли удержать его. Ему начали чудиться давно забытые, живые глаза необыкновенного портрета, и тогда бешенство его было ужасно. Все люди, окружавшие его постель, казались ему ужасными портретами. Он двоился, четверился в его глазах; все стены казались увешаны портретами, вперившими в него свои неподвижные живые глаза. Страшные портреты глядели с потолка, с полу, комната расширялась и продолжалась бесконечно, чтобы более вместить этих неподвижных глаз. Доктор, принявший на себя обязанность его пользовать и уже несколько наслышавшийся о странной его истории, старался всеми силами отыскать тайное отношение между грезившимися ему привидениями и происшествиями его жизни, но ничего не мог успеть. Больной ничего не понимал и не чувствовал, кроме своих терзаний, и издавал одни ужасные вопли и непонятные речи. Наконец жизнь его прервалась в последнем, уже безгласном, порыве страдания. Труп его был страшен. Ничего тоже не могли найти от огромных его богатств; но, увидевши изрезанные куски тех высоких произведений искусства, которых цена превышала миллионы, поняли ужасное их употребление.


1

Это очаровательно! Лиза, Лиза, подойди сюда! (франц.).

2

Какое красивое лицо! (франц.).

3

Великолепно, великолепно! (франц.).

4

Это прелестно! (франц.).

5

Какая восхитительная мысль! (франц.).

6

Есть что-то необыкновенное во всей его внешности! (франц.).

 

 

THE MYSTERIOUS PORTRAIT By Nikolai Vasilievich Gogol

Николай Гоголь Портрет

 

Раздел пользователя

Не зарегистрирован


Вход
Забыли пароль?
Регистрация

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


Семь чудес света · Мировые достопримечательности · Блог · СКАЧАТЬ (download) · Маленькие чудеса и загадки

Мировые достопримечательности, все права защищены.

ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS