Мировые    достопримечательности 

Нас касается все, что нам интересно
Пользовательского поиска
НОВОСТИ
В данном разделе новостей нет.


Яндекс цитирования


Блог о Форексе и заработке в Интернете

Туризм и отдых: обмен впечатлениями об отдыхе и путешествиях, национальной кухне и традициях

Все о растениях: садовых и комнатных, лекарственных и декоративных

Туристу в дорогу

 


ХОТИТЕ ВЕРЬТЕ… ХОТИТЕ НЕТ…













Мировые литературные достопримечательности

 

Переводим классиков

 

THE MYSTERIOUS PORTRAIT

By Nikolai Vasilievich Gogol

Николай васильевич Гоголь

Портрет

КРАВЧЕНКО Алексей Ильич

Иллюстрация к повести Н.Гоголя "Портрет" Гравюра на дереве. 1923 г.

THE MYSTERIOUS PORTRAIT

 

By Nikolai Vasilievich Gogol


trans. by Isabel F. Hapgood

 

PART II

 

A THRONG of carriages and other vehicles stood at the entrance of a house in which an auction was going on of the effects of one of those wealthy art-lovers who have innocently passed for Maecenases, and in a simple-minded fashion expended, to that end, the millions amassed by their thrifty fathers, and frequently even by their own early labours. The long saloon was filled with the most motley throng of visitors, collected like birds of prey swooping down upon an unburied corpse. There was a whole squadron of Russian shop-keepers from the Gostinnui Dvor, and from the old-clothes mart, in blue coats of foreign make. Their faces and expressions were a little more natural here, and did not display that fictitious desire to be subservient which is so marked in the Russian shop-keeper when he stands before a customer in his shop. Here they stood upon no ceremony, although the saloons were full of those very aristocrats before whom, in any other place, they would have been ready to sweep, with reverence, the dust brought in by their feet. They were quite at their ease, handling pictures and books without ceremony, when desirous of ascertaining the value of the goods, and boldly upsetting bargains mentally secured in advance by noble connoisseurs. There were many of those infallible attendants of auctions who make it a point to go to one every day as regularly as to take their breakfast; aristocratic connoisseurs who look upon it as their duty not to miss any opportunity of adding to their collections, and who have no other occupation between twelve o'clock and one; and noble gentlemen, with garments very threadbare, who make their daily appearance without any selfish object in view, but merely to see how it all goes off.

A quantity of pictures were lying about in disorder: with them were mingled furniture, and books with the cipher of the former owner, who never was moved by any laudable desire to glance into them. Chinese vases, marble slabs for tables, old and new furniture with curving lines, with griffins, sphinxes, and lions' paws, gilded and ungilded, chandeliers, sconces, all were heaped together in a perfect chaos of art.

The auction appeared to be at its height.

The surging throng was competing for a portrait which could not but arrest the attention of all who possessed any knowledge of art. The skilled hand of an artist was plainly visible in it. The portrait, which had apparently been several times restored and renovated, represented the dark features of an Asiatic in flowing garments, and with a strange and remarkable expression of countenance; but what struck the buyers more than anything else was the peculiar liveliness of the eyes. The more they were looked at, the more did they seem to penetrate into the gazer's heart. This peculiarity, this strange illusion achieved by the artist, attracted the attention of nearly all. Many who had been bidding gradually withdrew, for the price offered had risen to an incredible sum. There remained only two well-known aristocrats, amateurs of painting, who were unwilling to forego such an acquisition. They grew warm, and would probably have run the bidding up to an impossible sum, had not one of the onlookers suddenly exclaimed, "Permit me to interrupt your competition for a while: I, perhaps, more than any other, have a right to this portrait."

These words at once drew the attention of all to him. He was a tall man of thirty-five, with long black curls. His pleasant face, full of a certain bright nonchalance, indicated a mind free from all wearisome, worldly excitement; his garments had no pretence to fashion: all about him indicated the artist. He was, in fact, B. the painter, a man personally well known to many of those present.

"However strange my words may seem to you," he continued, perceiving that the general attention was directed to him, "if you will listen to a short story, you may possibly see that I was right in uttering them. Everything assures me that this is the portrait which I am looking for."

A natural curiosity illuminated the faces of nearly all present; and even the auctioneer paused as he was opening his mouth, and with hammer uplifted in the air, prepared to listen. At the beginning of the story, many glanced involuntarily towards the portrait; but later on, all bent their attention solely on the narrator, as his tale grew gradually more absorbing.

"You know that portion of the city which is called Kolomna," he began. "There everything is unlike anything else in St. Petersburg. Retired officials remove thither to live; widows; people not very well off, who have acquaintances in the senate, and therefore condemn themselves to this for nearly the whole of their lives; and, in short, that whole list of people who can be described by the words ash-coloured—people whose garments, faces, hair, eyes, have a sort of ashy surface, like a day when there is in the sky neither cloud nor sun. Among them may be retired actors, retired titular councillors, retired sons of Mars, with ruined eyes and swollen lips.

"Life in Kolomna is terribly dull: rarely does a carriage appear, except, perhaps, one containing an actor, which disturbs the universal stillness by its rumble, noise, and jingling. You can get lodgings for five rubles a month, coffee in the morning included. Widows with pensions are the most aristocratic families there; they conduct themselves well, sweep their rooms often, chatter with their friends about the dearness of beef and cabbage, and frequently have a young daughter, a taciturn, quiet, sometimes pretty creature; an ugly dog, and wall-clocks which strike in a melancholy fashion. Then come the actors whose salaries do not permit them to desert Kolomna, an independent folk, living, like all artists, for pleasure. They sit in their dressing-gowns, cleaning their pistols, gluing together all sorts of things out of cardboard, playing draughts and cards with any friend who chances to drop in, and so pass away the morning, doing pretty nearly the same in the evening, with the addition of punch now and then. After these great people and aristocracy of Kolomna, come the rank and file. It is as difficult to put a name to them as to remember the multitude of insects which breed in stale vinegar. There are old women who get drunk, who make a living by incomprehensible means, like ants, dragging old clothes and rags from the Kalinkin Bridge to the old clothes-mart, in order to sell them for fifteen kopeks—in short, the very dregs of mankind, whose conditions no beneficent, political economist has devised any means of ameliorating.

"I have mentioned them in order to point out how often such people find themselves under the necessity of seeking immediate temporary assistance and having recourse to borrowing. Hence there settles among them a peculiar race of money-lenders who lend small sums on security at an enormous percentage. Among these usurers was a certain... but I must not omit to mention that the occurrence which I have undertaken to relate occurred the last century, in the reign of our late Empress Catherine the Second. So, among the usurers, at that epoch, was a certain person—an extraordinary being in every respect, who had settled in that quarter of the city long before. He went about in flowing Asiatic garb; his dark complexion indicated a Southern origin, but to what particular nation he belonged, India, Greece, or Persia, no one could say with certainty. Of tall, almost colossal stature, with dark, thin, ardent face, heavy overhanging brows, and an indescribably strange colour in his large eyes of unwonted fire, he differed sharply and strongly from all the ash-coloured denizens of the capital.

"His very dwelling was unlike the other little wooden houses. It was of stone, in the style of those formerly much affected by Genoese merchants, with irregular windows of various sizes, secured with iron shutters and bars. This usurer differed from other usurers also in that he could furnish any required sum, from that desired by the poor old beggar-woman to that demanded by the extravagant grandee of the court. The most gorgeous equipages often halted in front of his house, and from their windows sometimes peeped forth the head of an elegant high-born lady. Rumour, as usual, reported that his iron coffers were full of untold gold, treasures, diamonds, and all sorts of pledges, but that, nevertheless, he was not the slave of that avarice which is characteristic of other usurers. He lent money willingly, and on very favourable terms of payment apparently, but, by some curious method of reckoning, made them mount to an incredible percentage. So said rumour, at any rate. But what was strangest of all was the peculiar fate of those who received money from him: they all ended their lives in some unhappy way. Whether this was simply the popular superstition, or the result of reports circulated with an object, is not known. But several instances which happened within a brief space of time before the eyes of every one were vivid and striking.

"Among the aristocracy of that day, one who speedily drew attention to himself was a young man of one of the best families who had made a figure in his early years in court circles, a warm admirer of everything true and noble, zealous in his love for art, and giving promise of becoming a Maecenas. He was soon deservedly distinguished by the Empress, who conferred upon him an important post, fully proportioned to his deserts—a post in which he could accomplish much for science and the general welfare. The youthful dignitary surrounded himself with artists, poets, and learned men. He wished to give work to all, to encourage all. He undertook, at his own expense, a number of useful publications; gave numerous orders to artists; offered prizes for the encouragement of different arts; spent a great deal of money, and finally ruined himself. But, full of noble impulses, he did not wish to relinquish his work, sought to raise a loan, and finally betook himself to the well-known usurer. Having borrowed a considerable sum from him, the man in a short time changed completely. He became a persecutor and oppressor of budding talent and intellect. He saw the bad side in everything produced, and every word he uttered was false.

"Then, unfortunately, came the French Revolution. This furnished him with an excuse for every kind of suspicion. He began to discover a revolutionary tendency in everything; to concoct terrible and unjust accusations, which made scores of people unhappy. Of course, such conduct could not fail in time to reach the throne. The kind-hearted Empress was shocked; and, full of the noble spirit which adorns crowned heads, she uttered words still engraven on many hearts. The Empress remarked that not under a monarchical government were high and noble impulses persecuted; not there were the creations of intellect, poetry, and art contemned and oppressed. On the other hand, monarchs alone were their protectors. Shakespeare and Moliere flourished under their magnanimous protection, while Dante could not find a corner in his republican birthplace. She said that true geniuses arise at the epoch of brilliancy and power in emperors and empires, but not in the time of monstrous political apparitions and republican terrorism, which, up to that time, had never given to the world a single poet; that poet-artists should be marked out for favour, since peace and divine quiet alone compose their minds, not excitement and tumult; that learned men, poets, and all producers of art are the pearls and diamonds in the imperial crown: by them is the epoch of the great ruler adorned, and from them it receives yet greater brilliancy.

"As the Empress uttered these words she was divinely beautiful for the moment, and I remember old men who could not speak of the occurrence without tears. All were interested in the affair. It must be remarked, to the honour of our national pride, that in the Russian's heart there always beats a fine feeling that he must adopt the part of the persecuted. The dignitary who had betrayed his trust was punished in an exemplary manner and degraded from his post. But he read a more dreadful punishment in the faces of his fellow-countrymen: universal scorn. It is impossible to describe what he suffered, and he died in a terrible attack of raving madness.

"Another striking example also occurred. Among the beautiful women in which our northern capital assuredly is not poor, one decidedly surpassed the rest. Her loveliness was a combination of our Northern charms with those of the South, a gem such as rarely makes its appearance on earth. My father said that he had never beheld anything like it in the whole course of his life. Everything seemed to be united in her, wealth, intellect, and wit. She had throngs of admirers, the most distinguished of them being Prince R., the most noble-minded of all young men, the finest in face, and an ideal of romance in his magnanimous and knightly sentiments. Prince R. was passionately in love, and was requited by a like ardent passion.

"But the match seemed unequal to the parents. The prince's family estates had not been in his possession for a long time, his family was out of favour, and the sad state of his affairs was well known to all. Of a sudden the prince quitted the capital, as if for the purpose of arranging his affairs, and after a short interval reappeared, surrounded with luxury and splendour. Brilliant balls and parties made him known at court. The lady's father began to relent, and the wedding took place. Whence this change in circumstances, this unheard-of-wealth, came, no one could fully explain; but it was whispered that he had entered into a compact with the mysterious usurer, and had borrowed money of him. However that may have been, the wedding was a source of interest to the whole city, and the bride and bridegroom were objects of general envy. Every one knew of their warm and faithful love, the long persecution they had had to endure from every quarter, the great personal worth of both. Ardent women at once sketched out the heavenly bliss which the young couple would enjoy. But it turned out very differently.

"In the course of a year a frightful change came over the husband. His character, up to that time so noble, became poisoned with jealous suspicions, irritability, and inexhaustible caprices. He became a tyrant to his wife, a thing which no one could have foreseen, and indulged in the most inhuman deeds, and even in blows. In a year's time no one would have recognised the woman who, such a little while before, had dazzled and drawn about her throngs of submissive adorers. Finally, no longer able to endure her lot, she proposed a divorce. Her husband flew into a rage at the very suggestion. In the first outburst of passion, he chased her about the room with a knife, and would doubtless have murdered her then and there, if they had not seized him and prevented him. In a fit of madness and despair he turned the knife against himself, and ended his life amid the most horrible sufferings.

"Besides these two instances which occurred before the eyes of all the world, stories circulated of many more among the lower classes, nearly all of which had tragic endings. Here an honest sober man became a drunkard; there a shopkeeper's clerk robbed his master; again, a driver who had conducted himself properly for a number of years cut his passenger's throat for a groschen. It was impossible that such occurrences, related, not without embellishments, should not inspire a sort of involuntary horror amongst the sedate inhabitants of Kolomna. No one entertained any doubt as to the presence of an evil power in the usurer. They said that he imposed conditions which made the hair rise on one's head, and which the miserable wretch never afterward dared reveal to any other being; that his money possessed a strange power of attraction; that it grew hot of itself, and that it bore strange marks. And it is worthy of remark, that all the colony of Kolomna, all these poor old women, small officials, petty artists, and insignificant people whom we have just recapitulated, agreed that it was better to endure anything, and to suffer the extreme of misery, rather than to have recourse to the terrible usurer. Old women were even found dying of hunger, who preferred to kill their bodies rather than lose their soul. Those who met him in the street experienced an involuntary sense of fear. Pedestrians took care to turn aside from his path, and gazed long after his tall, receding figure. In his face alone there was sufficient that was uncommon to cause any one to ascribe to him a supernatural nature. The strong features, so deeply chiselled; the glowing bronze of his complexion; the incredible thickness of his brows; the intolerable, terrible eyes—everything seemed to indicate that the passions of other men were pale compared to those raging within him. My father stopped short every time he met him, and could not refrain each time from saying, 'A devil, a perfect devil!' But I must introduce you as speedily as possible to my father, the chief character of this story.

"My father was a remarkable man in many respects. He was an artist of rare ability, a self-taught artist, without teachers or schools, principles and rules, carried away only by the thirst for perfection, and treading a path indicated by his own instincts, for reasons unknown, perchance, even to himself. Through some lofty and secret instinct he perceived the presence of a soul in every object. And this secret instinct and personal conviction turned his brush to Christian subjects, grand and lofty to the last degree. His was a strong character: he was an honourable, upright, even rough man, covered with a sort of hard rind without, not entirely lacking in pride, and given to expressing himself both sharply and scornfully about people. He worked for very small results; that is to say, for just enough to support his family and obtain the materials he needed; he never, under any circumstances, refused to aid any one, or to lend a helping hand to a poor artist; and he believed with the simple, reverent faith of his ancestors. At length, by his unintermitting labour and perseverance in the path he had marked out for himself, he began to win the approbation of those who honoured his self-taught talent. They gave him constant orders for churches, and he never lacked employment.

"One of his paintings possessed a strong interest for him. I no longer recollect the exact subject: I only know that he needed to represent the Spirit of Darkness in it. He pondered long what form to give him: he wished to concentrate in his face all that weighs down and oppresses a man. In the midst of his meditations there suddenly occurred to his mind the image of the mysterious usurer; and he thought involuntarily, 'That's how I ought to paint the Devil!' Imagine his amazement when one day, as he was at work in his studio, he heard a knock at the door, and directly after there entered that same terrible usurer.

"'You are an artist?' he said to my father abruptly.

"'I am,' answered my father in surprise, waiting for what should come next.

"'Good! Paint my portrait. I may possibly die soon. I have no children; but I do not wish to die completely, I wish to live. Can you paint a portrait that shall appear as though it were alive?'

"My father reflected, 'What could be better! he offers himself for the Devil in my picture.' He promised. They agreed upon a time and price; and the next day my father took palette and brushes and went to the usurer's house. The lofty court-yard, dogs, iron doors and locks, arched windows, coffers, draped with strange covers, and, last of all, the remarkable owner himself, seated motionless before him, all produced a strange impression on him. The windows seemed intentionally so encumbered below that they admitted the light only from the top. 'Devil take him, how well his face is lighted!' he said to himself, and began to paint assiduously, as though afraid that the favourable light would disappear. 'What power!' he repeated to himself. 'If I only accomplish half a likeness of him, as he is now, it will surpass all my other works: he will simply start from the canvas if I am only partly true to nature. What remarkable features!' He redoubled his energy; and began himself to notice how some of his sitter's traits were making their appearance on the canvas.

"But the more closely he approached resemblance, the more conscious he became of an aggressive, uneasy feeling which he could not explain to himself. Notwithstanding this, he set himself to copy with literal accuracy every trait and expression. First of all, however, he busied himself with the eyes. There was so much force in those eyes, that it seemed impossible to reproduce them exactly as they were in nature. But he resolved, at any price, to seek in them the most minute characteristics and shades, to penetrate their secret. As soon, however, as he approached them in resemblance, and began to redouble his exertions, there sprang up in his mind such a terrible feeling of repulsion, of inexplicable expression, that he was forced to lay aside his brush for a while and begin anew. At last he could bear it no longer: he felt as if these eyes were piercing into his soul, and causing intolerable emotion. On the second and third days this grew still stronger. It became horrible to him. He threw down his brush, and declared abruptly that he could paint the stranger no longer. You should have seen how the terrible usurer changed countenance at these words. He threw himself at his feet, and besought him to finish the portrait, saying that his fate and his existence depended on it; that he had already caught his prominent features; that if he could reproduce them accurately, his life would be preserved in his portrait in a supernatural manner; that by that means he would not die completely; that it was necessary for him to continue to exist in the world.

"My father was frightened by these words: they seemed to him strange and terrible to such a degree, that he threw down his brushes and palette and rushed headlong from the room.

"The thought of it troubled him all day and all night; but the next morning he received the portrait from the usurer, by a woman who was the only creature in his service, and who announced that her master did not want the portrait, and would pay nothing for it, and had sent it back. On the evening of the same day he learned that the usurer was dead, and that preparations were in progress to bury him according to the rites of his religion. All this seemed to him inexplicably strange. But from that day a marked change showed itself in his character. He was possessed by a troubled, uneasy feeling, of which he was unable to explain the cause; and he soon committed a deed which no one could have expected of him. For some time the works of one of his pupils had been attracting the attention of a small circle of connoisseurs and amateurs. My father had perceived his talent, and manifested a particular liking for him in consequence. Suddenly the general interest in him and talk about him became unendurable to my father who grew envious of him. Finally, to complete his vexation, he learned that his pupil had been asked to paint a picture for a recently built and wealthy church. This enraged him. 'No, I will not permit that fledgling to triumph!' said he: 'it is early, friend, to think of consigning old men to the gutters. I still have powers, God be praised! We'll soon see which will put down the other.'

"And this straightforward, honourable man employed intrigues which he had hitherto abhorred. He finally contrived that there should be a competition for the picture which other artists were permitted to enter into. Then he shut himself up in his room, and grasped his brush with zeal. It seemed as if he were striving to summon all his strength up for this occasion. And, in fact, the result turned out to be one of his best works. No one doubted that he would bear off the palm. The pictures were placed on exhibition, and all the others seemed to his as night to day. But of a sudden, one of the members present, an ecclesiastical personage if I mistake not, made a remark which surprised every one. 'There is certainly much talent in this artist's picture,' said he, 'but no holiness in the faces: there is even, on the contrary, a demoniacal look in the eyes, as though some evil feeling had guided the artist's hand.' All looked, and could not but acknowledge the truth of these words. My father rushed forward to his picture, as though to verify for himself this offensive remark, and perceived with horror that he had bestowed the usurer's eyes upon nearly all the figures. They had such a diabolical gaze that he involuntarily shuddered. The picture was rejected; and he was forced to hear, to his indescribable vexation, that the palm was awarded to his pupil.

"It is impossible to describe the state of rage in which he returned home. He almost killed my mother, he drove the children away, broke his brushes and easels, tore down the usurer's portrait from the wall, demanded a knife, and ordered a fire to be built in the chimney, intending to cut it in pieces and burn it. A friend, an artist, caught him in the act as he entered the room—a jolly fellow, always satisfied with himself, inflated by unattainable wishes, doing daily anything that came to hand, and taking still more gaily to his dinner and little carouses.

"'What are you doing? What are you preparing to burn?' he asked, and stepped up to the portrait. 'Why, this is one of your very best works. It is the usurer who died a short time ago: yes, it is a most perfect likeness. You did not stop until you had got into his very eyes. Never did eyes look as these do now.'

"'Well, I'll see how they look in the fire!' said my father, making a movement to fling the portrait into the grate.

"'Stop, for Heaven's sake!' exclaimed his friend, restraining him: 'give it to me, rather, if it offends your eyes to such a degree.' My father resisted, but yielded at length; and the jolly fellow, well pleased with his acquisition, carried the portrait home with him.

"When he was gone, my father felt more calm. The burden seemed to have disappeared from his soul in company with the portrait. He was surprised himself at his evil feelings, his envy, and the evident change in his character. Reviewing his acts, he became sad at heart; and not without inward sorrow did he exclaim, 'No, it was God who punished me! my picture, in fact, was meant to ruin my brother-man. A devilish feeling of envy guided my brush, and that devilish feeling must have made itself visible in it.'

"He set out at once to seek his former pupil, embraced him warmly, begged his forgiveness, and endeavoured as far as possible to excuse his own fault. His labours continued as before; but his face was more frequently thoughtful. He prayed more, grew more taciturn, and expressed himself less sharply about people: even the rough exterior of his character was modified to some extent. But a certain occurrence soon disturbed him more than ever. He had seen nothing for a long time of the comrade who had begged the portrait of him. He had already decided to hunt him up, when the latter suddenly made his appearance in his room. After a few words and questions on both sides, he said, 'Well, brother, it was not without cause that you wished to burn that portrait. Devil take it, there's something horrible about it! I don't believe in sorcerers; but, begging your pardon, there's an unclean spirit in it.'

"'How so?' asked my father.

"'Well, from the very moment I hung it up in my room I felt such depression—just as if I wanted to murder some one. I never knew in my life what sleeplessness was; but I suffered not from sleeplessness alone, but from such dreams!—I cannot tell whether they were dreams, or what; it was as if a demon were strangling one: and the old man appeared to me in my sleep. In short, I can't describe my state of mind. I had a sensation of fear, as if expecting something unpleasant. I felt as if I could not speak a cheerful or sincere word to any one: it was just as if a spy were sitting over me. But from the very hour that I gave that portrait to my nephew, who asked for it, I felt as if a stone had been rolled from my shoulders, and became cheerful, as you see me now. Well, brother, you painted the very Devil!'

"During this recital my father listened with unswerving attention, and finally inquired, 'And your nephew now has the portrait?'

"'My nephew, indeed! he could not stand it!' said the jolly fellow: 'do you know, the soul of that usurer has migrated into it; he jumps out of the frame, walks about the room; and what my nephew tells of him is simply incomprehensible. I should take him for a lunatic, if I had not undergone a part of it myself. He sold it to some collector of pictures; and he could not stand it either, and got rid of it to some one else.'

"This story produced a deep impression on my father. He grew seriously pensive, fell into hypochondria, and finally became fully convinced that his brush had served as a tool of the Devil; and that a portion of the usurer's vitality had actually passed into the portrait, and was now troubling people, inspiring diabolical excitement, beguiling painters from the true path, producing the fearful torments of envy, and so forth. Three catastrophes which occurred afterwards, three sudden deaths of wife, daughter, and infant son, he regarded as a divine punishment on him, and firmly resolved to withdraw from the world.

"As soon as I was nine years old, he placed me in an academy of painting, and, paying all his debts, retired to a lonely cloister, where he soon afterwards took the vows. There he amazed every one by the strictness of his life, and his untiring observance of all the monastic rules. The prior of the monastery, hearing of his skill in painting, ordered him to paint the principal picture in the church. But the humble brother said plainly that he was unworthy to touch a brush, that his was contaminated, that with toil and great sacrifice must he first purify his spirit in order to render himself fit to undertake such a task. He increased the rigours of monastic life for himself as much as possible. At last, even they became insufficient, and he retired, with the approval of the prior, into the desert, in order to be quite alone. There he constructed himself a cell from branches of trees, ate only uncooked roots, dragged about a stone from place to place, stood in one spot with his hands lifted to heaven, from the rising until the going down of the sun, reciting prayers without cessation. In this manner did he for several years exhaust his body, invigorating it, at the same time, with the strength of fervent prayer.

"At length, one day he returned to the cloister, and said firmly to the prior, 'Now I am ready. If God wills, I will finish my task.' The subject he selected was the Birth of Christ. A whole year he sat over it, without leaving his cell, barely sustaining himself with coarse food, and praying incessantly. At the end of the year the picture was ready. It was a really wonderful work. Neither prior nor brethren knew much about painting; but all were struck with the marvellous holiness of the figures. The expression of reverent humility and gentleness in the face of the Holy Mother, as she bent over the Child; the deep intelligence in the eyes of the Holy Child, as though he saw something afar; the triumphant silence of the Magi, amazed by the Divine Miracle, as they bowed at his feet: and finally, the indescribable peace which emanated from the whole picture—all this was presented with such strength and beauty, that the impression it made was magical. All the brethren threw themselves on their knees before it; and the prior, deeply affected, exclaimed, 'No, it is impossible for any artist, with the assistance only of earthly art, to produce such a picture: a holy, divine power has guided thy brush, and the blessing of Heaven rested upon thy labour!'

"By that time I had completed my education at the academy, received the gold medal, and with it the joyful hope of a journey to Italy—the fairest dream of a twenty-year-old artist. It only remained for me to take leave of my father, from whom I had been separated for twelve years. I confess that even his image had long faded from my memory. I had heard somewhat of his grim saintliness, and rather expected to meet a hermit of rough exterior, a stranger to everything in the world, except his cell and his prayers, worn out, tried up, by eternal fasting and penance. But how great was my surprise when a handsome old man stood before me! No traces of exhaustion were visible on his countenance: it beamed with the light of a heavenly joy. His beard, white as snow, and his thin, almost transparent hair of the same silvery hue, fell picturesquely upon his breast, and upon the folds of his black gown, even to the rope with which his poor monastic garb was girded. But most surprising to me of all was to hear from his mouth such words and thoughts about art as, I confess, I long shall bear in mind, and I sincerely wish that all my comrades would do the same.

"'I expected you, my son,' he said, when I approached for his blessing. 'The path awaits you in which your life is henceforth to flow. Your path is pure—desert it not. You have talent: talent is the most priceless of God's gifts—destroy it not. Search out, subject all things to your brush; but in all see that you find the hidden soul, and most of all, strive to attain to the grand secret of creation. Blessed is the elect one who masters that! There is for him no mean object in nature. In lowly themes the artist creator is as great as in great ones: in the despicable there is nothing for him to despise, for it passes through the purifying fire of his mind. An intimation of God's heavenly paradise is contained for the artist in art, and by that alone is it higher than all else. But by as much as triumphant rest is grander than every earthly emotion, by so much is the lofty creation of art higher than everything else on earth. Sacrifice everything to it, and love it with passion—not with the passion breathing with earthly desire, but a peaceful, heavenly passion. It cannot plant discord in the spirit, but ascends, like a resounding prayer, eternally to God. But there are moments, dark moments—' He paused, and I observed that his bright face darkened, as though some cloud crossed it for a moment. 'There is one incident of my life,' he said. 'Up to this moment, I cannot understand what that terrible being was of whom I painted a likeness. It was certainly some diabolical apparition. I know that the world denies the existence of the Devil, and therefore I will not speak of him. I will only say that I painted him with repugnance: I felt no liking for my work, even at the time. I tried to force myself, and, stifling every emotion in a hard-hearted way, to be true to nature. I have been informed that this portrait is passing from hand to hand, and sowing unpleasant impressions, inspiring artists with feelings of envy, of dark hatred towards their brethren, with malicious thirst for persecution and oppression. May the Almighty preserve you from such passions! There is nothing more terrible.'

"He blessed and embraced me. Never in my life was I so grandly moved. Reverently, rather than with the feeling of a son, I leaned upon his breast, and kissed his scattered silver locks.

"Tears shone in his eyes. 'Fulfil my one request, my son,' said he, at the moment of parting. 'You may chance to see the portrait I have mentioned somewhere. You will know it at once by the strange eyes, and their peculiar expression. Destroy it at any cost.'

"Judge for yourselves whether I could refuse to promise, with an oath, to fulfil this request. In the space of fifteen years I had never succeeded in meeting with anything which in any way corresponded to the description given me by my father, until now, all of a sudden, at an auction—"

The artist did not finish his sentence, but turned his eyes to the wall in order to glance once more at the portrait. The entire throng of auditors made the same movement, seeking the wonderful portrait with their eyes. But, to their extreme amazement, it was no longer on the wall. An indistinct murmur and exclamation ran through the crowd, and then was heard distinctly the word, "stolen." Some one had succeeded in carrying it off, taking advantage of the fact that the attention of the spectators was distracted by the story. And those present long remained in a state of surprise, not knowing whether they had really seen those remarkable eyes, or whether it was simply a dream which had floated for an instant before their eyesight, strained with long gazing at old pictures.

 

 

Николай васильевич Гоголь

 

Портрет

 



 

Часть II

 

Множество карет, дрожек и колясок стояло перед подъездом дома, в котором производилась аукционная продажа вещей одного из тех богатых любителей искусств, которые сладко продремали всю жизнь свою, погруженные в зефиры и амуры, которые невинно прослыли меценатами и простодушно издержали для этого миллионы, накопленные их основательными отцами, а часто даже собственными прежними трудами. Таких меценатов, как известно, теперь уже нет, и наш XIX век давно уже приобрел скучную физиономию банкира, наслаждающегося своими миллионами только в виде цифр, выставляемых на бумаге. Длинная зала была наполнена самою пестрою толпой посетителей, налетевших, как хищные птицы на неприбранное тело. Тут была целая флотилия русских купцов из Гостиного двора и даже толкучего рынка, в синих немецких сюртуках. Вид их и выраженье лиц были здесь как-то тверже, вольнее и не означались той приторной услужливостью, которая так видна в русском купце, когда он у себя в лавке перед покупщиком. Тут они вовсе не чинились, несмотря на то что в этой же зале находилось множество тех аристократов, перед которыми они в другом месте готовы были своими поклонами смести пыль, нанесенную своими же сапогами. Здесь они были совершенно развязны, щупали без церемонии книги и картины, желая узнать доброту товара, и смело перебивали цену, набавляемую графами-знатоками. Здесь были многие необходимые посетители аукционов, постановившие каждый день бывать в нем вместо завтрака; аристократы-знатоки, почитавшие обязанностью не упустить случая умножить свою коллекцию и не находившие другого занятия от 12 до 1 часа; наконец, те благородные господа, которых платья и карманы очень худы, которые являются ежедневно без всякой корыстолюбивой цели, но единственно, чтобы посмотреть, чем что кончится, кто будет давать больше, кто меньше, кто кого перебьет и за кем что останется. Множество картин было разбросано совершенно без всякого толку; с ними были перемешаны и мебели, и книги с вензелями прежнего владетеля, может быть, не имевшего вовсе похвального любопытства в них заглядывать. Китайские вазы, мраморные доски для столов, новые и старые мебели с выгнутыми линиями, с грифами, сфинксами и львиными лапами, вызолоченные и без позолоты, люстры, кенкеты — все было навалено, и вовсе не в таком порядке, как в магазинах. Все представляло какой-то хаос искусств. Вообще ощущаемое нами чувство при виде аукциона страшно: в нем все отзывается чем-то похожим на погребальную процессию. Зал, в котором он производится, всегда как-то мрачен; окна, загроможденные мебелями и картинами, скупо изливают свет, безмолвие, разлитое на лицах, и погребальный голос аукциониста, постукивающего молотком и отпевающего панихиду бедным, так странно встретившимся здесь искусствам. Все это, кажется, усиливает еще более странную неприятность впечатленья.

Аукцион, казалось, был в самом разгаре. Целая толпа порядочных людей, сдвинувшись вместе, хлопотала о чем-то наперерыв. Со всех сторон раздававшиеся слова: «Рубль, рубль, рубль», — не давали времени аукционисту повторять надбавляемую цену, которая уже возросла вчетверо больше объявленной. Обступившая толпа хлопотала из-за портрета, который не мог не остановить всех, имевших сколько-нибудь понятия в живописи. Высокая кисть художника выказывалась в нем очевидно. Портрет, по-видимому, уже несколько раз был ресторирован и поновлен и представлял смуглые черты какого-то азиатца в широком платье, с необыкновенным, странным выраженьем в лице; но более всего обступившие были поражены необыкновенной живостью глаз. Чем более всматривались в них, тем более они, казалось, устремлялись каждому вовнутрь. Эта странность, этот необыкновенный фокус художника заняли вниманье почти всех. Много уже из состязавшихся о нем отступились, потому что цену набили неимоверную. Остались только два известные аристократа, любители живописи, не хотевшие ни за что отказаться от такого приобретенья. Они горячились и набили бы, вероятно, цену до невозможности, если бы вдруг один из тут же рассматривавших не произнес:

— Позвольте мне прекратить на время ваш спор. Я, может быть, более, нежели всякий другой, имею право на этот портрет.

Слова эти вмиг обратили на него внимание всех. Это был стройный человек, лет тридцати пяти, с длинными черными кудрями. Приятное лицо, исполненное какой-то светлой беззаботности, показывало душу, чуждую всех томящих светских потрясений; в наряде его не было никаких притязаний на моду: все показывало в нем артиста. Это был, точно, художник Б., знаемый лично многими из присутствовавших.

— Как ни странны вам покажутся слова мои, — продолжал он, видя устремившееся на себя всеобщее внимание, — но если вы решитесь выслушать небольшую историю, может быть, вы увидите, что я был вправе произнести их. Всё меня уверяют, что портрет есть тот самый, которого я ищу.

Весьма естественное любопытство загорелось почти на лицах всех, и самый аукционист, разинув рот, остановился с поднятым в руке молотком, приготовляясь слушать. В начале рассказа многие обращались невольно глазами к портрету, но потом все вперились в одного рассказчика, по мере того как рассказ его становился занимательней.

— Вам известна та часть города, которую называют Коломною. — Так он начал. — Тут все непохоже на другие части Петербурга; тут не столица и не провинция; кажется, слышишь, перейдя в коломенские улицы, как оставляют тебя всякие молодые желанья и порывы. Сюда не заходит будущее, здесь все тишина и отставка, все, что осело от столичного движенья. Сюда переезжают на житье отставные чиновники, вдовы, небогатые люди, имеющие знакомство с сенатом и потому осудившие себя здесь почти на всю жизнь; выслужившиеся кухарки, толкающиеся целый день на рынках, болтающие вздор с мужиком в мелочной лавочке и забирающие каждый день на пять копеек кофию да на четыре сахару, и, наконец, весь тот разряд людей, который можно назвать одним словом: пепельный, — людей, которые с своим платьем, лицом, волосами, глазами имеют какую-то мутную, пепельную наружность, как день, когда нет на небе ни бури, ни солнца, а бывает просто ни се ни то: сеется туман и отнимает всякую резкость у предметов. Сюда можно причислить отставных театральных капельдинеров, отставных титулярных советников, отставных питомцев Марса с выколотым глазом и раздутою губою. Эти люди вовсе бесстрастны: идут, ни на что не обращая глаз, молчат, ни о чем не думая. В комнате их не много добра; иногда просто штоф чистой русской водки, которую они однообразно сосут весь день без всякого сильного прилива в голове, возбуждаемого сильным приемом, какой обыкновенно любит задавать себе по воскресным дням молодой немецкий ремесленник, этот удалец Мещанской улицы, один владеющий всем тротуаром, когда время перешло за двенадцать часов ночи.

Жизнь в Коломне страх уединенна: редко покажется карета, кроме разве той, в которой ездят актеры, которая громом, звоном и бряканьем своим одна смущает всеобщую тишину. Тут всё пешеходы; извозчик весьма часто без седока плетется, таща сено для бородатой лошаденки своей. Квартиру можно сыскать за пять рублей в месяц, даже с кофием поутру. Вдовы, получающие пенсион, тут самые аристократические фамилии; они ведут себя хорошо, метут часто свою комнату, толкуют с приятельницами о дороговизне говядины и капусты; при них часто бывает молоденькая дочь, молчаливое, безгласное, иногда миловидное существо, гадкая собачонка и стенные часы с печально постукивающим маятником. Потом следуют актеры, которым жалованье не позволяет выехать из Коломны, народ свободный, как все артисты, живущие для наслажденья. Они, сидя в халатах, чинят пистолет, клеют из картона всякие вещицы, полезные для дома, играют с пришедшим приятелем в шашки и карты, и так проводят утро, делая почти то же ввечеру, с присоединеньем кое-когда пунша. После сих тузов и аристократства Коломны следует необыкновенная дробь и мелочь. Их так же трудно поименовать, как исчислить то множество насекомых, которое зарождается в старом уксусе. Тут есть старухи, которые молятся; старухи, которые пьянствуют; старухи, которые и молятся и пьянствуют вместе; старухи, которые перебиваются непостижимыми средствами, как муравьи — таскают с собою старое тряпье и белье от Калинкина мосту до толкучего рынка, с тем чтобы продать его там за пятнадцать копеек; словом, часто самый несчастный осадок человечества, которому бы ни один благодетельный политический эконом не нашел средств улучшить состояние.

Я для того привел их, чтобы показать вам, как часто этот народ находится в необходимости искать одной только внезапной, временной помощи, прибегать к займам; и тогда поселяются между ними особого рода ростовщики, снабжающие небольшими суммами под заклады и за большие проценты. Эти небольшие ростовщики бывают в несколько раз бесчувственней всяких больших, потому что возникают среди бедности и ярко выказываемых нищенских лохмотьев, которых не видит богатый ростовщик, имеющий дело только с приезжающими в каретах. И потому уже слишком рано Убирает в душах их всякое чувство человечества. Между такими ростовщиками был один... но не мешает вам сказать, что происшествие, о котором я принялся рассказать, относится к прошедшему веку, именно к царствованию покойной государыни Екатерины Второй. Вы можете сами понять, что самый вид Коломны и жизнь внутри ее должны были значительно измениться. Итак, между ростовщиками был один — существо во всех отношениях необыкновенное, поселившееся уже давно в сей части города. Он ходил в широком азиатском наряде; темная краска лица указывала на южное его происхождение, но какой именно был он нации: индеец, грек, персиянин, об этом никто не мог сказать наверно. Высокий, почти необыкновенный рост, смуглое, тощее, запаленное лицо и какой-то непостижимо страшный цвет его, большие, необыкновенного огня глаза, нависнувшие густые брови отличали его сильно и резко от всех пепельных жителей столицы. Самое жилище его не похоже было на прочие маленькие деревянные домики. Это было каменное строение, вроде тех, которых когда-то настроили вдоволь генуэзские купцы, — с неправильными, неравной величины окнами, с железными ставнями и засовами. Этот ростовщик отличался от других ростовщиков уже тем, что мог снабдить какою угодно суммою всех, начиная от нищей старухи до расточительного придворного вельможи. Пред домом его показывались часто самые блестящие экипажи, из окон которых иногда глядела голова роскошной светской дамы. Молва, по обыкновению, разнесла, что железные сундуки его полны без счету денег, драгоценностей, бриллиантов и всяких залогов, но что, однако же, он вовсе не имел той корысти, какая свойственна другим ростовщикам. Он давал деньги охотно, распределяя, казалось, весьма выгодно сроки платежей; но какими-то арифметическими странными выкладками заставлял их восходить до непомерных процентов. Так, по крайней мере, говорила молва. Но что страннее всего и что не могло не поразить многих — это была странная судьба всех тех, которые получали от него деньги: все они оканчивали жизнь несчастным образом. Было ли это просто людское мнение, нелепые суеверные толки или с умыслом распущенные слухи — это осталось неизвестно. Но несколько примеров, случившихся в непродолжительное время пред глазами всех, были живы и разительны.

Из среды тогдашнего аристократства скоро обратил на себя глаза юноша лучшей фамилии, отличившийся уже в молодых летах на государственном поприще, жаркий почитатель всего истинного, возвышенного, ревнитель всего, что породило искусство и ум человека, пророчивший в себе мецената. Скоро он был достойно отличен самой государыней, вверившей ему значительное место, совершенно согласное с собственными его требованиями, место, где он мог много произвести для наук и вообще для добра. Молодой вельможа окружил себя художниками, поэтами, учеными. Ему хотелось всему дать работу, все поощрить. Он предпринял на собственный счет множество полезных изданий, надавал множество заказов, объявил поощрительные призы, издержал на это кучи денег и наконец расстроился. Но, полный великодушного движенья, он не хотел отстать от своего дела, искал везде занять и наконец обратился к известному ростовщику. Сделавши значительный заем у него, этот человек в непродолжительное время изменился совершенно: стал гонителем, преследователем развивающегося ума и таланта. Во всех сочинениях стал видеть дурную сторону, толковал криво всякое слово. Тогда, на беду, случилась французская революция. Это послужило ему вдруг орудием для всех возможных гадостей. Он стал видеть во всем какое-то революционное направление, во всем ему чудились намеки. Он сделался подозрительным до такой степени, что начал наконец подозревать самого себя, стал сочинять ужасные, несправедливые доносы, наделал тьму несчастных. Само собой разумеется, что такие поступки не могли не достигнуть наконец престола. Великодушная государыня ужаснулась и, полная благородства души, украшающего венценосцев, произнесла слова, которые хотя не могли перейти к нам во всей точности, но глубокий смысл их впечатлелся в сердцах многих. Государыня заметила, что не под монархическим правлением угнетаются высокие, благородные движенья души, не там презираются и преследуются творенья ума, поэзии и художеств; что, напротив, одни монархи бывали их покровителями; что Шекспиры, Мольеры процветали под их великодушной защитой, между тем как Дант не мог найти угла в своей республиканской родине; что истинные гении возникают во время блеска и могущества государей и государств, а не во время безобразных политических явлений и терроризмов республиканских, которые доселе не подарили миру ни одного поэта; что нужно отличать поэтов-художников, ибо один только мир и прекрасную тишину низводят они в душу, а не волненье и ропот; что ученые, поэты и все производители искусств суть перлы и бриллианты в императорской короне: ими красуется и получает еще больший блеск эпоха великого государя. Словом, государыня, произнесшая сии слова, была в эту минуту божественно прекрасна. Я помню, что старики не могли об этом говорить без слез. В деле все приняли участие. К чести нашей народной гордости надобно заметить, что в русском сердце всегда обитает прекрасное чувство взять сторону угнетенного. Обманувший доверенность вельможа был наказан примерно и отставлен от места. Но наказание гораздо ужаснейшее читал он на лицах своих соотечественников. Это было решительное и всеобщее презрение. Нельзя рассказать, как страдала тщеславная душа; гордость, обманутое честолюбие, разрушившиеся надежды — все соединилось вместе, и в припадках страшного безумия и бешенства прервалась его жизнь.

Другой разительный пример произошел тоже в виду всех: из красавиц, которыми не бедна была тогда наша северная столица, одна одержала решительное первенство над всеми. Это было какое-то чудное слиянье нашей северной красоты с красотой полудня, бриллиант, какой попадается на свете редко. Отец мой признавался, что никогда он не видывал во всю жизнь свою ничего подобного. Все, казалось, в ней соединилось: богатство, ум и душевная прелесть. Искателей была толпа, и в числе их замечательнее всех был князь Р., благороднейший, лучший из всех молодых людей, прекраснейший и лицом, и рыцарскими, великодушными порывами, высокий идеал романов и женщин, Грандисон во всех отношениях. Князь Р. был влюблен страстно и безумно; такая же пламенная любовь была ему ответом. Но родственникам показалась партия неровною. Родовые вотчины князя уже давно ему не принадлежали, фамилия была в опале, и плохое положенье дел его было известно всем. Вдруг князь оставляет на время столицу, будто бы с тем, чтобы поправить свои дела, и спустя непродолжительное время является окруженный пышностью и блеском неимоверным. Блистательные балы и праздники делают его известным двору. Отец красавицы становится благосклонным, и в городе разыгрывается интереснейшая свадьба. Откуда произошла такая перемена и неслыханное богатство жениха, этого не мог наверно изъяснить никто; но поговаривали стороною, что он вошел в какие-то условия с непостижимым ростовщиком и сделал у него заем. Как бы то ни было, но свадьба заняла весь город. и жених и невеста были предметом общей зависти. Воем была известна их жаркая, постоянная любовь, долгие томленья, претерпенные с обеих сторон, высокие достоинства обоих. Пламенные женщины начертывали заранее то райское блаженство, которым будут наслаждаться молодые супруги. Но вышло все иначе. В один год произошла страшная перемена в муже. Ядом подозрительной ревности, нетерпимостью и неистощимыми капризами отравился дотоле благородный и прекрасный характер. Он стал тираном и мучителем жены своей и, чего бы никто не мог предвидеть, прибегнул к самым бесчеловечным поступкам, даже побоям. В один год никто не мог узнать той женщины, которая еще недавно блистала и влекла за собою толпы покорных поклонников. Наконец, не в силах будучи выносить долее тяжелой судьбы своей, она первая заговорила о разводе. Муж пришел в бешенство при одной мысли о том. В первом движенье неистовства ворвался он к ней в комнату с ножом и, без сомнения, заколол бы ее тут же, если бы его не схватили и не удержали. В порыве исступленья и отчаянья он обратил нож на себя — и в ужаснейших муках окончил жизнь.

Кроме сих двух примеров, совершившихся в глазах всего общества, рассказывали множество случившихся в низших классах, которые почти все имели ужасный конец. Там честный, трезвый человек делался пьяницей; там купеческий приказчик обворовал своего хозяина; там извозчик, возивший несколько лет честно, за грош зарезал седока. Нельзя, чтобы такие происшествия, рассказываемые иногда не без прибавлений, не навели род какого-то невольного ужаса на скромных обитателей Коломны. Никто не сомневался о присутствии нечистой силы в этом человеке. Говорили, что он предлагал такие условия, от которых дыбом поднимались волоса и которых никогда потом не посмел несчастный передавать другому; что деньги его имеют прожигающее свойство, раскаляются сами собою и носят какие-то странные знаки... словом, много было всяких нелепых толков. И замечательно то, что все это коломенское население, весь этот мир бедных старух, мелких чиновников, мелких артистов и, словом, всей мелюзги, которую мы только поименовали, соглашались лучше терпеть и выносить последнюю крайность, нежели обратиться к страшному ростовщику; находили даже умерших от голода старух, которые лучше соглашались умертвить свое тело, нежели погубить душу. Встречаясь с ним на улице, невольно чувствовали страх. Пешеход осторожно пятился и долго еще озирался после того назад, следя пропадавшую вдали его непомерную высокую фигуру. В одном уже образе было столько необыкновенного, что всякого заставило бы невольно приписать ему сверхъестественное существование. Эти сильные черты, врезанные так глубоко, как не случается у человека; этот горячий бронзовый цвет лица; эта непомерная гущина бровей, невыносимые, страшные глаза, даже самые широкие складки его азиатской одежды — все, казалось, как будто говорило, что пред страстями, двигавшимися в этом теле, были бледны все страсти других людей. Отец мой всякий раз останавливался неподвижно, когда встречал его, и всякий раз не мог удержаться, чтобы не произнести: «Дьявол, совершенный дьявол!» Но надобно вас поскорее познакомить с моим отцом, который, между прочим, есть настоящий сюжет этой истории.

Отец мой был человек замечательный во многих отношениях. Это был художник, каких мало, одно из тех чуд, которых извергает из непочатого лона своего только одна Русь, художник-самоучка, отыскавший сам в душе своей, без учителей и школы, правила и законы, увлеченный только одною жаждою усовершенствованья и шедший, по причинам, может быть, неизвестным ему самому, одною только указанною из души дорогою; одно из тех самородных чуд, которых часто современники честят обидным словом «невежи» и которые не охлаждаются от охулений и собственных неудач, получают только новые рвенья и силы, и уже далеко в душе своей уходят от тех произведений, за которые получили титло невежи. Высоким внутренним инстинктом почуял он присутствие мысли в каждом предмете; постигнул сам собой истинное значение слова «историческая живопись»; постигнул, почему простую головку, простой портрет Рафаэля, Леонардо да Винчи, Тициана, Корреджио можно назвать историческою живописью и почему огромная картина исторического содержания все-таки будет tableau de genre, 1 несмотря на все притязанья художника на историческую живопись. И внутреннее чувство, и собственное убеждение обратили кисть его к христианским предметам, высшей и последней ступени высокого. У него не было честолюбия или раздражительности, так неотлучной от характера многих художников. Это был твердый характер, честный, прямой человек, даже грубый, покрытый снаружи несколько черствой корою, не без некоторой гордости в душе, отзывавшийся о людях вместе и снисходительно и резко. «Что на них глядеть, — обыкновенно говорил он, — ведь я не для них работаю. Не в гостиную понесу я мои картины, их поставят в церковь. Кто поймет меня — поблагодарит, не поймет — все-таки помолится Богу. Светского человека нечего винить, что он не смыслит живописи; зато он смыслит в картах, знает толк в хорошем вине, в лошадях, — зачем знать больше барину? Еще, пожалуй, как попробует того да другого да пойдет умничать, тогда и житья от него не будет! Всякому свое, всякий пусть занимается своим. По мне, уж лучше тот человек, который говорит прямо, что он не знает толку, нежели тот, который корчит лицемера, говорит, будто бы знает то, чего не знает, и только гадит да портит». Он работал за небольшую плату, то есть за плату, которая была нужна ему только для поддержанья семейства и для доставленья возможности трудиться. Кроме того, он ни в каком случае не отказывался помочь другому и протянуть руку помощи бедному художнику; веровал простой, благочестивой верою предков, и оттого, может быть, на изображенных им лицах являлось само собою то высокое выраженье, до которого не могли докопаться блестящие таланты. Наконец постоянством своего труда и неуклонностью начертанного себе пути он стал даже приобретать уважение со стороны тех, которые честили его невежей и доморощенным самоучкой. Ему давали беспрестанно заказы в церкви, и работа у него не переводилась. Одна из работ заняла его сильно. Не помню уже, в чем именно состоял сюжет ее, знаю только то — на картине нужно было поместить духа тьмы. Долго думал он над тем, какой дать ему образ; ему хотелось осуществить в лице его все тяжелое, гнетущее человека. При таких размышлениях иногда проносился в голове его образ таинственного ростовщика, и он думал невольно: «Вот бы с кого мне следовало написать дьявола». Судите же об его изумлении, когда один раз, работая в своей мастерской, услышал он стук в дверь, и вслед за тем прямо вошел к нему ужасный ростовщик. Он не мог не почувствовать какой-то внутренней дрожи, которая пробежала невольно по его телу.

— Ты художник?— сказал он без всяких церемоний моему отцу.

— Художник, — сказал отец в недоуменье, ожидая, что будет далее.

— Хорошо. Нарисуй с меня портрет. Я, может быть, скоро умру, детей у меня нет; но я не хочу умереть совершенно, я хочу жить. Можешь ли ты нарисовать такой портрет, чтобы был совершенно как живой?

Отец мой подумал: «Чего лучше?— он сам просится в дьяволы ко мне на картину». Дал слово. Они уговорились во времени и цене, и на другой же день, схвативши палитру и кисти, отец мой уже был у него. Высокий двор, собаки, железные двери и затворы, дугообразные окна, сундуки, покрытые старинными коврами, и, наконец, сам необыкновенный хозяин, севший неподвижно перед ним, — все это произвело на него странное впечатление. Окна, как нарочно, были заставлены и загромождены снизу так, что давали i нет только с одной верхушки. «Черт побери, как теперь хорошо осветилось его лицо!» — сказал он про себя и принялся жадно писать, как бы опасаясь, чтобы как-нибудь не исчезло счастливое освещенье. «Экая сила!— повторил он про себя. — Если я хотя вполовину изображу его так, как он есть теперь, он убьет всех моих святых и ангелов; они побледнеют пред ним. Какая дьявольская сила! он у меня просто выскочит из полотна, если только хоть немного буду верен натуре. Какие необыкновенные черты!» — повторял он беспрестанно, усугубляя рвенье, и уже видел сам, как стали переходить на полотно некоторые черты. Но чем более он приближался к ним, тем более чувствовал какое-то тягостное, тревожное чувство, непонятное себе самому. Однако же, несмотря на то, он положил себе преследовать с буквальною точностью всякую незаметную черту и выраженье. Прежде всего занялся он отделкою глаз. В этих глазах столько было силы, что, казалось, нельзя бы и помыслить передать их точно, как были в натуре. Однако же во что бы то ни стало он решился доискаться в них последней мелкой черты и оттенка, постигнуть их тайну... Но как только начал он входить и углубляться в них кистью, в душе его возродилось такое странное отвращенье, такая непонятная тягость, что он должен был на несколько времени бросить кисть и потом приниматься вновь. Наконец уже не мог он более выносить, он чувствовал, что эти глаза вонзались ему в душу и производили в ней тревогу непостижимую. На другой, на третий день это было еще сильнее. Ему сделалось страшно. Он бросил кисть и сказал наотрез, что не может более писать с него. Надобно было видеть, как изменился при этих словах странный ростовщик. Он бросился к нему в ноги и молил кончить портрет, говоря, что от сего зависит судьба его и существование в мире, что уже он тронул своею кистью его живые черты, что если он передаст их верно, жизнь его сверхъестественною силою удержится в портрете, что он чрез то не умрет совершенно, что ему нужно присутствовать в мире. Отец мой почувствовал ужас от таких слов: они ему показались до того странны и страшны, что он бросил и кисти и палитру и бросился опрометью вон из комнаты.

Мысль о том тревожила его весь день и всю ночь, а поутру он получил от ростовщика портрет, который принесла ему какая-то женщина, единственное существо, бывшее у него в услугах, объявившая тут же, что хозяин не хочет портрета, не дает за него ничего и присылает назад. Ввечеру того же дни узнал он, что ростовщик умер и что собираются уже хоронить его по обрядам его религии. Все это казалось ему неизъяснимо странно. А между тем с этого времени оказалась в характере его ощутительная перемена: он чувствовал неспокойное, тревожное состояние, которому сам не мог понять причины, и скоро произвел он такой поступок, которого бы никто не мог от него ожидать. С некоторого времени труды одного из учеников его начали привлекать внимание небольшого круга знатоков и любителей. Отец мой всегда видел в нем талант и оказывал ему за то свое особенное расположение. Вдруг почувствовал он к нему зависть. Всеобщее участие и толки о нем сделались ему невыносимы. Наконец, к довершенью досады, узнает он, что ученику его предложили написать картину для вновь отстроенной богатой церкви. Это его взорвало. «Нет, не дам же молокососу восторжествовать!— говорил он. — Рано, брат, вздумал стариков сажать в грязь! Еще, слава Богу, есть у меня силы. Вот мы увидим, кто кого скорее посадит в грязь». И прямодушный, честный в душе человек употребил интриги и происки, которыми дотоле всегда гнушался; добился наконец того, что на картину объявлен был конкурс и другие художники могли войти также с своими работами. После чего заперся он в свою комнату и с жаром принялся за кисть. Казалось, все свои силы, всего себя хотел он сюда собрать. И точно, это вышло одно из лучших его произведений. Никто не сомневался, чтобы не за ним осталось первенство. Картины были представлены, и все прочие показались пред нею как ночь пред днем. Как вдруг один из присутствовавших членов, если не ошибаюсь, духовная особа, сделал замечание, поразившее всех. «В картине художника, точно, есть много таланта, — сказал он, — но нет святости в лицах; есть даже, напротив того, что-то демонское в глазах, как будто бы рукою художника водило нечистое чувство». Все взглянули и не могли не убедиться в истине сих слов. Отец мой бросился вперед к своей картине, как бы с тем, чтобы поверить самому такое обидное замечание, и с ужасом увидел, что он всем почти фигурам придал глаза ростовщика. Они так глядели демонски-сокрушительно, что он сам невольно вздрогнул. Картина была отвергнута, и он должен был, к неописанной своей досаде, услышать, что первенство осталось за его учеником. Невозможно было описать того бешенства, с которым он возвратился домой. Он чуть не прибил мать мою, разогнал детей, переломал кисти и мольберт, схватил со стены портрет ростовщика, потребовал ножа и велел разложить огонь в камине, намереваясь изрезать его в куски и сжечь. На этом движенье застал его вошедший в комнату приятель, живописец, как и он, весельчак, всегда довольный собой, не заносившийся никакими отдаленными желаньями, работавший весело все, что попадалось, и еще веселей того принимавшийся за обед и пирушку.

— Что ты делаешь, что собираешься жечь?— сказал он и подошел к портрету. — Помилуй, это одно из самых лучших твоих произведений. Это ростовщик, который недавно умер; да это совершеннейшая вещь. Ты ему просто попал не в бровь, а в самые глаза залез. Так в жизнь никогда не глядели глаза, как они глядят у тебя.

— А вот я посмотрю, как они будут глядеть в огне, — сказал отец, сделавши движенье швырнуть его в камин.

— Остановись, ради Бога!— сказал приятель, удержав его, — отдай его уж лучше мне, если он тебе до такой степени колет глаз.

Отец сначала упорствовал, наконец согласился, и весельчак, чрезвычайно довольный своим приобретением, утащил портрет с собою.

По уходе его отец мой вдруг почувствовал себя спокойнее. Точно как будто бы вместе с портретом свалилась тяжесть с его души. Он сам изумился своему злобному чувству, своей зависти и явной перемене своего характера. Рассмотревши поступок свой, он опечалился душою и не без внутренней скорби произнес:

— Нет, это Бог наказал меня; картина моя поделом понесла посрамленье. Она была замышлена с тем, чтобы погубить брата. Демонское чувство зависти водило моею кистью, демонское чувство должно было и отразиться в ней.

Он немедленно отправился искать бывшего ученика своего, обнял его крепко, просил у него прощенья и старался сколько мог загладить пред ним вину свою. Работы его вновь потекли по-прежнему безмятежно; но задумчивость стала показываться чаще на его лице. Он больше молился, чаще бывал молчалив и не выражался так резко о людях; самая грубая наружность его характера как-то умягчилась. Скоро одно обстоятельство еще более потрясло его. Он уже давно не видался с товарищем своим, выпросившим у него портрет. Уже собирался было идти его проведать, как вдруг он сам вошел неожиданно в его комнату. После нескольких слов и вопросов с обеих сторон он сказал:

— Ну, брат, недаром ты хотел сжечь портрет. Черт его побери, в нем есть что-то странное... Я ведьмам не верю, но, воля твоя: в нем сидит нечистая сила...

— Как?— сказал отец мой.

— А так, что с тех пор как повесил я к себе его в комнату, почувствовал тоску такую... точно как будто бы хотел кого-то зарезать. В жизнь мою я не знал, что такое бессонница, а теперь испытал не только бессонницу, но сны такие... я и сам не умею сказать, сны ли это или что другое: точно домовой тебя душит, и все мерещится проклятый старик. Одним словом, не могу рассказать тебе моего состояния. Подобного со мной никогда не бывало. Я бродил как шальной все эти дни: чувствовал какую-то боязнь, неприятное ожиданье чего-то. Чувствую, что не могу сказать никому веселого и искреннего слова; точно как будто возле меня сидит шпион какой-нибудь. И только с тех пор, как отдал портрет племяннику, который напросился на него, почувствовал, что с меня вдруг будто какой-то камень свалился с плеч: вдруг почувствовал себя веселым, как видишь. Ну, брат, состряпал ты черта!

Во время этого рассказа отец мой слушал его с неразвлекаемым вниманием и наконец спросил:

— И портрет теперь у твоего племянника?

— Куда у племянника! не выдержал, — сказал весельчак, — знать, душа самого ростовщика переселилась в него: он выскакивает из рам, расхаживает по комнате; и то, что рассказывает племянник, просто уму непонятно. Я бы принял его за сумасшедшего, если бы отчасти не испытал сам. Он его продал какому-то собирателю картин, да и тот не вынес его и тоже кому-то сбыл с рук.

Этот рассказ произвел сильное впечатление на моего отца. Он задумался не в шутку, впал в ипохондрию и наконец совершенно уверился в том, что кисть его послужила дьявольским орудием, что часть жизни ростовщика перешла в самом деле как-нибудь в портрет и тревожит теперь людей, внушая бесовские побуждения, совращая художника с пути, порождая страшные терзанья зависти, и проч., и проч. Три случившиеся вслед за тем несчастия, три внезапные смерти — жены, дочери и малолетнего сына — почел он небесною казнью себе и решился непременно оставить свет. Как только минуло мне девять лет, он поместил меня в Академию художеств и, расплатясь с своими должниками, удалился в одну уединенную обитель, где скоро постригся в монахи. Там строгостью жизни, неусыпным соблюдением всех монастырских правил он изумил всю братью. Настоятель монастыря, узнавши об искусстве его кисти, требовал от него написать главный образ в церковь. Но смиренный брат сказал наотрез, что он недостоин взяться за кисть, что она осквернена, что трудом и великими жертвами он должен прежде очистить свою душу, чтобы удостоиться приступить к такому делу. Его не хотели принуждать. Он сам увеличивал для себя, сколько было возможно, строгость монастырской жизни. Наконец уже и она становилась ему недостаточною и не довольно строгою. Он удалился с благословенья настоятеля в пустынь, чтоб быть совершенно одному. Там из древесных ветвей выстроил он себе келью, питался одними сырыми кореньями, таскал на себе камни с места на место, стоял от восхода до заката солнечного на одном и том же месте с поднятыми к небу руками, читая беспрерывно молитвы. Словом, изыскивал, казалось, все возможные степени терпенья и того непостижимого самоотверженья, которому примеры можно разве найти в одних житиях святых. Таким образом долго, в продолжение нескольких лет, изнурял он свое тело, подкрепляя его в то же время живительною силою молитвы. Наконец в один день пришел он в обитель и сказал твердо настоятелю: «Теперь я готов. Если Богу угодно, я совершу свой труд». Предмет, взятый им, было Рождество Иисуса. Целый год сидел он за ним, не выходя из своей кельи, едва питая себя суровой пищей, молясь беспрестанно. По истечении года картина была готова. Это было, точно, чудо кисти. Надобно знать, что ни братья, ни настоятель не имели больших сведений в живописи, но все были поражены необыкновенной святостью фигур. Чувство божественного смиренья и кротости в лице Пречистой Матери, склонившейся над Младенцем, глубокий разум в очах Божественного Младенца, как будто уже что-то прозревающих вдали, торжественное молчанье пораженных божественным чудом царей, повергнувшихся к ногам Его, и, наконец, святая, невыразимая тишина, обнимающая всю картину, — все это предстало в такой согласной силе и могуществе красоты, что впечатление было магическое. Вся братья поверглась на колена пред новым образом, и умиленный настоятель произнес: «Нет, нельзя человеку с помощью одного человеческого искусства произвести такую картину: святая, высшая сила водила твоею кистью, и благословенье небес почило на труде твоем».

В это время окончил я свое ученье в Академии, получил золотую медаль и вместе с нею радостную надежду на путешествие в Италию — лучшую мечту двадцатилетнего художника. Мне оставалось только проститься с моим отцом, с которым уже двенадцать лет я расстался. Признаюсь, даже самый образ его давно исчезнул из моей памяти. Я уже несколько наслышался о суровой святости его жизни и заранее воображал встретить черствую наружность отшельника, чуждого всему в мире, кроме своей кельи и молитвы, изнуренного, высохшего от вечного поста и бденья. Но как же я изумился, когда предстал предо мною прекрасный, почти божественный старец! И следов измождения не было заметно на его лице: оно сияло светлостью небесного веселия. Белая, как снег, борода и тонкие, почти воздушные волосы такого же серебристого цвета рассыпались картинно по груди и по складкам его черной рясы и падали до самого вервия, которым опоясывалась его убогая монашеская одежда; но более всего изумительно было для меня услышать из уст его такие слова и мысли об искусстве, которое, признаюсь, я долго буду хранить в душе и желал бы искренно, чтобы всякий мой собрат сделал то же.

— Я ждал тебя, сын мой, — сказал он, когда я подошел к его благословенью. — Тебе предстоит путь, по которому отныне потечет жизнь твоя. Путь твой чист, не совратись с него. У тебя есть талант; талант есть драгоценнейший дар Бога — не погуби его. Исследуй, изучай все, что ни видишь, покори всё кисти, но во всем умей находить внутреннюю мысль и пуще всего старайся постигнуть высокую тайну созданья. Блажен избранник, владеющий ею. Нет ему низкого предмета в природе. В ничтожном художник-создатель так же велик, как и в великом; в презренном у него уже нет презренного, ибо сквозит невидимо сквозь него прекрасная душа создавшего, и презренное уже получило высокое выражение, ибо протекло сквозь чистилище его души. Намек о божественном, небесном рае заключен для человека в искусстве, и по тому одному оно уже выше всего. И во сколько раз торжественный покой выше всякого волненья мирского; во сколько раз творенье выше разрушенья; во сколько раз ангел одной только чистой невинностью светлой души своей выше всех несметных сил и гордых страстей сатаны, — во столько раз выше всего, что ни есть на свете, высокое созданье искусства. Все принеси ему в жертву и возлюби его всею страстью. Не страстью, дышащей земным вожделением, но тихой небесной страстью; без нее не властен человек возвыситься от земли и не может дать чудных звуков успокоения. Ибо для успокоения и примирения всех нисходит в мир высокое созданье искусства. Оно не может поселить ропота в душе, но звучащей молитвой стремится вечно к Богу. Но есть минуты, темные минуты...

Он остановился, и я заметил, что вдруг омрачился светлый лик его, как будто бы на него набежало какое-то мгновенное облако.

— Есть одно происшествие в моей жизни, — сказал он. — Доныне я не могу понять, что был тот странный образ, с которого я написал изображение. Это было точно какое-то дьявольское явление. Я знаю, свет отвергает существованье дьявола, и потому не буду говорить о нем. Но скажу только, что я с отвращением писал его, я не чувствовал в то время никакой любви к своей работе. Насильно хотел покорить себя и бездушно, заглушив все, быть верным природе. Это не было созданье искусства, и потому чувства, которые объемлют всех при взгляде на него, суть уже мятежные чувства, тревожные чувства, — не чувства художника, ибо художник и в тревоге дышит покоем. Мне говорили, что портрет этот ходит по рукам и рассевает томительные впечатленья, зарождая в художнике чувство зависти, мрачной ненависти к брату, злобную жажду производить гоненья и угнетенья. Да хранит тебя Всевышний от сих страстей! Нет их страшнее. Лучше вынести всю горечь возможных гонений, нежели нанести кому-либо одну тень гоненья. Спасай чистоту души своей. Кто заключил в себе талант, тот чище всех должен быть душою. Другому простится многое, но ему не простится. Человеку, который вышел из дому в светлой праздничной одежде, стоит только быть обрызнуту одним пятном грязи из-под колеса, и уже весь народ обступил его, и указывает на него пальцем, и толкуют об его неряшестве, тогда как тот же народ не замечает множества пятен на других проходящих, одетых в будничные одежды. Ибо на будничных одеждах не замечаются пятна.

Он благословил меня и обнял. Никогда в жизни не был я так возвышенно подвигнут. Благоговейно, более нежели с чувством сына, прильнул я к груди его и поцеловал в рассыпавшиеся его серебряные волосы. Слеза блеснула в его глазах.

— Исполни, сын мой, одну мою просьбу, — сказал он мне уже при самом расставанье. — Может быть, тебе случится увидеть где-нибудь тот портрет, о котором я говорил тебе. Ты его узнаешь вдруг по необыкновенным глазам и неестественному их выражению, — во что бы то ни было истреби его...

Вы можете судить сами, мог ли я не обещать клятвенно исполнить такую просьбу. В продолжение целых пятнадцати лет не случалось мне встретить ничего такого, что бы хотя сколько-нибудь походило на описание, сделанное моим отцом, как вдруг теперь, на аукционе...

Здесь художник, не договорив еще своей речи, обратил глаза на стену, с тем чтобы взглянуть еще раз на портрет. То же самое движение сделала в один миг вся толпа слушавших, ища глазами необыкновенного портрета. Но, к величайшему изумлению, его уже не было на стене. Невнятный говор и шум пробежал по всей толпе, и вслед за тем послышались явственно слова: «Украден». Кто-то успел уже стащить его, воспользовавшись вниманьем слушателей, увлеченных рассказом. И долго все присутствовавшие оставались в недоумении, не зная, действительно ли они видели эти необыкновенные глаза или это была просто мечта, представшая только на миг глазам их, утружденным долгим рассматриванием старинных картин.


1

Жанровая картина (франц.).

 

THE MYSTERIOUS PORTRAIT By Nikolai Vasilievich Gogol

 

Николай Васильевич Гоголь Портрет

 

Раздел пользователя

Не зарегистрирован


Вход
Забыли пароль?
Регистрация

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


Семь чудес света · Мировые достопримечательности · Блог · СКАЧАТЬ (download) · Маленькие чудеса и загадки

Мировые достопримечательности, все права защищены.

ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS